Продажа дома состоялась через три дня. Сверхбыстрая продажа и неожиданный покупатель.
Марфа Максимовна Ряженкова, появившись у Колесовых, принесла деньги.
— У вас, оказывается, в них нужда, а у меня они зазря на книжке лежат. Торговаться не буду. Сколько сказал Красавин, столько и дам.
Отца и сына Колесовых удивило, почему так щедра Марфа Максимовна и откуда у нее столько тысяч. Лукерья Ивановна ничего не сказала, да ей и не надо было ни говорить, ни спрашивать, и так все как на блюдечке.
Теперь можно было решать, где и каким будет механическое производство телег. Два места были на примете у Колесовых. Первое — это пустующие Екатерининские конюшни, где в теплое время года любительская труппа давала народные представления, и заброшенный винокуренный завод. Конюшни можно легко арендовать у казны, но они были малы и неудобная пр месту расположения в центре Лутони, на бывшем Екатерининском плацу, ныне базарной площади.
Арендовать пустующий винокуренный завод было бы счастьем. Но как подступиться к нему, как сделать, чтобы не выболтать другим о своих намерениях?
Если бы Петя знал о разговоре Марфы Максимовны с его матерью, тогда бы ему только стоило сказать О своем желании, как оно тотчас было бы исполнено.
Исполнено без условий и обязательств с его стороны.
Иртеговский винокуренный завод необычен среди таких же других. Дед Кати, Евлампий Митрофанович Ир-тегов, был богачом не без причуд. Он, возведя завод, оградил его стенами, напоминающими Нижегородский кремль. Меньше, ниже, но в том же обличии. Водка — приманное зелье, и ее нужно стеречь и беречь. Поэтому по стенам днем и ночью ходили отставные солдаты с ружьем, а на коренной башне отбивались большим колоколом с бархатным голосом часы, так что вся Тихая Лутоня, а в хорошую погоду и дальние селения узнавали время по иртеговскому звону.
Завод-кремль стоял на незатопляемом берегу Тихой Лутони. Там же, у самой воды, надежный каменный причал и склады для зерна и картофеля. Осенью в плоскодонных лодках по Лутоне и ее притокам поставляли все, что могло стать водкой. Евлампий Иртегов широко покупал и еще шире торговал. Никто не знал, сколько у старика денег и в каком банке они хранятся.
Завод был закрыт в полном его расцвете своенравным Иртеговым в год повышения акцизов. Не хотел он, как оброчный мужик, пребывать в большом обложении и отдавать свой прибыток царю и его приспешникам. Им было сказано: «Пущай стоит до лучших годов, для внуков». На сына надеяться Иртегов не мог. Тот рано сжег себя зельем, выкуриваемым трезвенником Евлампием Иртеговым. Завод перешел матери Кати, а затем стал ее наследством.
С тех пор и стоит он на берегу Лутони, одинокий, молчаливый, нелюдимый и зарастающий молодым лесом.
Сюда-то и пришел Петр Колесов.
VI
Пришел сюда Петр Колесов один, будто бы мимоходом с охоты.
Страстная неделя стояла сухой. Первые прилетевшие птицы славили весну пением, щебетом, свистом за высокими зубчатыми стенами с малыми башнями по углам и коренной, побольше, над въездом. Петр обошел вокруг стен, задержался на причале. Вслед за последними льдинами по большой воде торопился первый караван барок с железом из Векши. Вел его старательный винтовой буксиришка «Глеб», названный так по имени хозяина Векшенских заводов Стрехова, поставщика металла графине Коробцовой-Лапшиной. Следом, как всегда, пойдет второй караван, и поведет его «Ольга» — жена Глеба Трифоновича Стрехова. И так, пока не спадет вода, пароходы-супруги раз двадцать сходят туда и обратно, чтобы сделать годовой запас для Лутонинского завода.
Подойдя к литым, тяжелым воротам под башней, Петр остановился. Запертые давным-давно Евлампием Иртеговым, они не отпирались.
— Теперь-то уж они совсем прикипели, приржавели, заросли, Петенька, — сказала старуха, жена сторожа Денежкина. Она знала Петю с детства и пускала его вместе с Павликом Лутониным, с Витасиком Жуланкиным в заросли.
Денежкины, наследственно сторожившие иртеговский завод, жили здесь, в старой конторе, за десять рублей в месяц.
— Гуляй, Петенька, — провела Денежкина Петю через сквозные сени каменной конторы, выходившие одной дверью в завод, другой за его стены. — Ружье-то с собой возьми. Теперь тут и крупная птица гнездится. Глухота.
Последний раз Колесов был здесь лет пять назад. Двор завода, поросший и тогда уже молодым ельником, теперь походил на лесной питомник. Ели и березы подымались до крыши главного здания завода. Заросли и склады. Ежи, зайцы, кролики нашли здесь счастливое убежище. Их запустили сюда играючи Витасик и Петя. Они размножились, обереженные от хищников, и шныряли теперь под ногами. Нашли здесь постоянное пристанище и птицы.
Обойдено все. Прикинуто. Промерено и оценено. Лучшего и невозможно представить. Капитально строил Евлампий Иртегов. На многие годы замышлялся им винокуренный кремль. Недорого стоит его воскрешение, недолгой будет расстановка станков. Как только начать и с чего разговор с Катей?
Подумав о ней, он услышал ее голос:
— Кто это бродит в моем заколдованном царстве? Кто пугает моих зверьков и птичек?
— Это я, Катя.
— Как ты забрел сюда, дерзкий стрелок? — спросила она, выйдя из ельника.
Петя уловил знакомую интонацию, ту, которая звучала, когда он, Катя, Эльза, Витасик, Павлик, Костя Денежкин и его сестра Маруся играли в «Спящую красавицу». Красавицей была, конечно, Эльза. Маруся Денежкина изображала спящую служанку царевны, мальчики — спящих слуг. Катя была ключницей, сторожившей старый замок, которую не брал никакой сон, а Петя был царевичем-королевичем, принцем и даже Иванушкой-дурачком. Каждый раз для игры придумывались новые сюжеты. Сегодня он был тоже новым и нужно было по-новому играть.
— Я не вор, не разбойник, царевна, — ответил с поклоном Петя, не зная еще, что скажет он дальше. — Я вольный стрелок из далеких земель. Пришел посмотреть на твои уснувшие палаты, царевна.
— Уж не хочешь ли ты разбудить их, вольный стрелок?
— Разбудил бы, царевна, да не знаю как…
— А зачем тебе их пробуждение?
— Зачем? — спросил он, как обычно. — Вот это-то я и боюсь сказать вам, Екатерина Алексеевна. — Он протянул руку и, выходя из игры, сказал: — Здравствуйте, Катя!
— Здравствуйте, Петя, отвечу и я с добавлением «те», если «вы» теперь заменило наше всегдашнее «ты».
— Да нет, что ты, Катя! Мне показалось, что мы давно выросли. Стали серьезными людьми. Ты так самостоятельна, богата и независима, что мне нужно знать свое место и…
— Петя, остановись на этом «и» и не обижай меня. Зачем ты здесь?
— Захотелось. С этим местом столько связано. Здесь наши с Витасиком ежи, зайцы… Здесь я ловил птиц. Тебе не нравится?
— Да что ты, Петя! Витасик тоже приходит сюда, и очень часто.
— А он зачем?
— За тем же. — Серые глаза Кати смеялись. — За тем же, что и ты.
Мнительному Колесову показалось, что Жуланкиным пришло в голову то же, что и ему. И это было вполне правдоподобно. Жуланкин, а может быть, и пронырливый Шутемов, соединяясь теперь через Эльзу и Витаси-ка, задумали воспользоваться этим заводом.
— В каком смысле ты сказала, Катя, что Витасик приходит за тем же, что и я?
— В том же.
— В каком «том же»?
— Витасик любит птиц. И не просто любит, а одержим чижами, чечетками, снегирями, щеглами. Витасик сказал, что теперь, когда ему не нужно больше учиться, он может наверстать потерянное, и соорудил у себя в саду «птичий рай». Это птичий домик с пристроенной к нему… и не знаю, как назвать это сооружение, клеткой, что ли, только очень большой. На столбах и поперечинах натянута сетка. За сеткой посажены деревца, установлена скамейка, размещены кормушки, поилки, скворечницы, гнезда и напущены птицы.
— Странно.
— Мне тоже сначала показалось это несуразным для его возраста, а потом я поняла, что в этом есть какая-то прелесть ухода от кузниц, мастерских, которые ему ненавистны, в мир его наслаждений. Ты видишь, стоит-западня? Это его. У него недостает для пары не то чижихи, не то щеглихи.