Эта часть квартиры не вызывала у Болевича никаких ненужных воспоминаний. В былые времена он сюда попросту не заглядывал, разве что пару раз, когда Вера закапывалась в какие-то дела и подолгу отсутствовала. Однажды он застал ее спящей в огромном кресле в кабинете отца. Тогда у него уже был ключ от этой квартиры. При расставании Вера не потребовала ключ обратно. Не то забыла о такой мелочи, не то решила не снисходить до «мещанской драмы»: «И извольте вернуть все вещи, которые я вам дарила, и ключ от моей комнаты!»
Болевич быстро пересмотрел бумаги на столе. Ничего. Открыл отмычкой и выдвинул один из ящиков стола. Счета из прачечной, письма от знакомых, в основном — с жалобами и просьбами прислать денег, в самом низу, задвинутая под пачку газет с какими-то важными для Гучкова статьями, — стопка порнографических фотокарточек, выполненных с отменным искусством и даже слегка раскрашенных.
В другом ящике — корректуры вышедших выпусков бюллетеня, редактируемого лично Александром Ивановичем. Среди прочих — рассказ госпожи Орловской, записанный и литературно обработанный писателем Гулем. Болевич прочитал: «…Но главное, что происходит с арестованным большевиками человеком, — он перестает сознавать реальность. Вопросы, ему задаваемые, сбивают с толку, поскольку не имеют под собой рационального смысла…»
Болевич кривовато усмехнулся, положил корректуру обратно. Выдвинул третий ящик и увидел папку с надписью «ЗАГОВОР». Кажется, Вера болтала о чем-то подобном. Ах, Александр Иванович! Что за детская шалость — затеять заговор и завести папку с подобным названием?
Он открыл, пробежал глазами листки. Заговор — это точно: какие-то списки эмигрантских деятелей, наброски выступлений, планы будущих статей, какие-то проекты реставрации монархии… Ни слова о Тухачевском и его связях с германским штабом.
Болевич положил папку на стол, выровнял в ней все бумаги, аккуратно завязал тесемки. Прикрыл глаза. Как там выразилась Орловская — устами Гуля? «Человек перестает сознавать реальность»?
Откуда вообще взялась информация о том, что у Гучкова имеются подобные сведения? Какой-то подслушанный разговор у него на квартире? Черт, надо поискать еще… Болевич закончил осматривать стол, повернулся к секретеру.
Секретер оказался не заперт, но едва только Болевич взял оттуда первую стопку бумаг, как ключ в замке входной двери повернулся, и в квартиру кто-то вошел.
Болевич замер. Опустил руку в карман, ощутив под пальцами успокоительную прохладу рукоятки пистолета. Досада вскипела в нем. Разумеется, кто бы ни вошел сейчас, Болевич найдет способ достойно ответить — да и фактор неожиданности на его стороне; но что же, в конце концов, Эфрон? Для чего он поставлен внизу присматривать за улицей? Почему не дал сигнал о том, что в дом кто-то входит?
Сложив руки за спиной, Эфрон неторопливо расхаживал по тротуару напротив гучковского дома. У него был вид влюбленного, ожидающего, пока предмет обожания доведет свой внешний облик до надлежащего градуса совершенства и наконец спустится вниз, к верному спутнику. Которого, быть может, в конце вечера чем-нибудь наградит.
Улица была пуста, но возбуждение, бурлившее в груди Эфрона, не давало ему скучать. Он был взвинчен и, как ему мнилось, полон энергии.
Неожиданно он замер. В конце улицы показался какой-то мужчина. Пальто, шляпа, фигура солидных очертаний. Это мог быть кто угодно. И скорее всего, это и был кто угодно: какой-нибудь парижский буржуа, отправляющийся в странствие по городу, дабы за собственные деньги приятно провести вечер. Он шагал уверенно, помахивая тростью.
Эфрон прищурился, пытаясь разглядеть его получше. Фонари горели тускло, различить лицо мужчины наблюдателю никак не удавалось. Да еще полы шляпы отбрасывали переменчивую тень.
И тут за плечом у Эфрона, совсем близко, послышался ласковый женский голос:
— Мосье, не могли бы вы оказать мне любезность?
Эфрон повернулся на голос как ужаленный. Все это время он ощущал себя эдаким стооким Аргусом, человеком, от чьего бдительного взора не уйдет ничто. Он был полон решимости не упускать ни малейшей детали происходящего. И вот — какая-то мадам преспокойно подобралась к нему сзади и вопрошает как ни в чем не бывало:
— Мосье, не могли бы вы оказать мне любезность?
Это была довольно хорошенькая молодая женщина с детской коляской. Немного усталая, слегка привядшая, но это, очевидно, потому, что день закончился. Утром, после отдыха и водных процедур, она будет являть собой свежайший розовый бутончик. Искусство, которое Марина презирала. Эфрон иногда — в глубочайшей тайне — сожалел об этом.