пропел артист, и последние два слова, произнесенные с пронзающей сердце интонацией горечи и безысходности, сопровожденные жестом усталым и покорным, не оставляли никакой надежды.
После них как неизбежность воспринимались строки:
и дальше мелодия слов, повествующих о конце этой жизни, пропевалась с грустной иронией, умеряющей надрыв заключительных строк.
Вертинский умолк, и некоторое время в зале царила полная тишина. А он стоял, оставаясь в образе, скорбный и строгий, потом сдержанно поклонился, как кланяются друг другу люди на похоронах близкого человека, круто повернулся и пошел за кулисы.
И только тогда раздались аплодисменты, но сдержанные. Бурные были бы сейчас неуместны, и самые толстокожие это понимали. Чем-то иным хотелось выразить свою благодарность артисту. Вертинский и тут проявил вкус: он больше не вышел раскланиваться. Погасли огни рампы, и сцена погрузилась во мрак. Лишь на рояле, никем почему-то не замеченная раньше, светилась маленькая лампа под малиновым абажуром, бросавшая мягкие блики на снежно-белую клавиатуру инструмента и оставленные на пюпитре ноты.
Как из церкви выходил Гога с концерта. Кругом было немало знакомых. Люди окликали друг друга, шутили, делились впечатлениями, сговаривались, куда ехать дальше, но ему не хотелось ни самому говорить, ни слушать кого-либо. Хотелось подольше удержать в себе ту возвышенную чистоту и благородство чувств, которые вызвало в душе соприкосновение с истинным искусством.
Машинально Гога двинулся в сторону Авеню Жоффр, но вскоре остановился в нерешительности. Домой сейчас идти он не мог: остаться одному в маленькой холостяцкой комнате? Нет, это не подходило для его настроения. Гога испытал неодолимую потребность увидеть Вертинского сегодня же. Только увидеть, взглянуть на него издали, больше ничего. Где он сейчас? Наверное, еще переодевается, переводит дух. Зайти к нему? Но пропустят ли? Пропустить-то пропустят, да удобно ли это? Вокруг него сейчас, наверное, близкие люди. Но я ведь тоже с ним знаком… И он так приветлив со мною. Мало ли что приветлив, он хорошо воспитан и потому приветлив, как со всеми… А впрочем, не со всеми. Когда ему кто-нибудь не по душе, Вертинский не дает себе труда скрывать — лицо его принимает брезгливое или скучающее выражение. Со мною у него такого выражения не бывает. И все же это не значит, что надо навязывать ему свое общество.
Придя к такому заключению, Гога стал неподалеку от артистического выхода с тем, чтоб только кинуть взгляд на артиста, когда тот выйдет. Гога выбрал место в тени, чтоб его заметно не было. К нему привязались возницы-рикши, но Гога досадливо отмахивался. Ночь была сырая и прохладная, упали две-три капли дождя, но дождь, словно тут же передумав, прекратился, не успев даже намочить тротуар. Прямо против боковой двери театра стоял низкий, широкий «рено», за рулем которого восседал важный шофер-китаец в форме и фуражке. «Уж не французского посла ли машина?» — подумал Гога. Но нет, если посол был на концерте, это не прошло бы незамеченным. Наискосок от театра «Лайсеум» возвышалось массивное белое здание Французского клуба, наверное, посол сейчас там. И опять же нет. Для машины посла нашлось бы место поближе.
Пока Гога размышлял об этом, дверь артистического выхода открылась и в освещенном проеме показалась изящная женская фигура в черном вечернем платье и коротком жакете из чернобурых лисиц. Гога узнал Биби. Ее светло-золотистые волосы были затейливыми кольцами уложены на голове. Прическа не шла к ней, особенно к вздернутому, пуговкой носу, а глаз — главного украшения ее лица — сейчас видно не было. Гога с досадой подумал: неужели сама не видит, что такая вычурность — не ее стиль?
Биби, держа между пальцами длинный мундштук из слоновой кости с дымящейся сигаретой, на минуту задержалась на пороге и, обернувшись вглубь, позвала:
— Ну, где же ты, Саша? — своим грудным, слегка хрипловатым голосом, составлявшим, как считали многие, одну из главных особенностей ее своеобразного обаяния.
Гога еще глубже отступил в тень, но его движение как раз и привлекло внимание молодой женщины. Она заметила и узнала его.
— А, Гога! Что вы там прячетесь? — сказала она оживленно и нараспев, делая два шага в его сторону и тоже попадая в тень. Едва только Гога различил взгляд ее выразительных, с веселыми искорками глаз, увидел эту скошенную вбок улыбку, которая другую бы портила, а Биби делала особенно привлекательной, он забыл и ее неудачную прическу и собственное намерение остаться незамеченным. Наоборот, он почувствовал себя легко и свободно.