Гога не без смущения, но и с удовольствием от того, что о нем все-таки не забыли, вдвинул свое кресло в освещенный круг.
— Я знаю, вы не пьете, вы спортсмен, — снисходительно говорила Биби, прощая ему по доброте душевной такую слабость, как воздержание от спиртных напитков. — Но одну же рюмку можно выпить? Вот как раз на одну рюмку только и осталось. Прекрасный коньяк. Ласкает горло.
Видя, что Ганна с улыбкой наблюдает за ним, Гога почувствовал себя задетым:
— Нет, почему же? Я могу выпить не меньше других. Но просто я не люблю. Мне не доставляет удовольствия. — Выговорив последние слова, он осекся. Получалось не очень вежливо — его угощают, а он заявляет хозяйке, что ее угощение ему не нравится. И, желая исправить свою оплошность, он взял рюмку и отпил глоток.
— Вот это — другое дело! — одобрила Биби. — Ну что вам почитать еще?
Гога задумался. Он так мало знал парижских поэтов, только фамилии слышал и сейчас боялся попасть впросак, назвав кого-нибудь не в духе сегодняшней компании. Гога уже пришел к пониманию, что каждый человек хорош на своем, ему присущем месте, и что вещи, уместные в одной обстановке, оказываются иногда совсем некстати в другой. Такое понимание и есть чувство стиля.
— Прочитайте Смоленского что-нибудь. Помните, тогда Лида о нем говорила, — ответил он неуверенно.
— Смоленского? — задумчиво и как бы с недоумением протянула Биби. Она явно не помнила, когда и что могла говорить Лида о Смоленском. — Я помню наизусть только одно его стихотворение: «Ближнему». Вы это хотите?
Гоге не оставалось ничего иного, как подтвердить.
— Хорошо.
Биби сделала паузу, не то припоминая строки стихотворения, не то стараясь проникнуться соответствующим настроением.
— Ну вот:
Биби замолчала, и вдруг Вертинский продолжил:
— У Смоленского этого нет, — удивленно сказала Биби. — Он что, потом добавил?
— Это я добавил, — сказал Вертинский очень просто.
Гога мысленно только руками развел: действительно, как нужны эти строки, как они опоясывают мысль. Будто в венке сонетов.
Ганна Мартинс сидела некоторое время молча, опустив глаза. Потом, стряхнув с себя оцепенение, задумчиво покачала головой.
— Страшно, — только и произнесла она.
— Что страшно?
— Жить. Жить страшно, — повторила Ганна и повела плечами, будто чувствуя озноб.
Домой возвращались вместе, так как всем было в одну сторону. Шли пешком, идти было недалеко. Вертинский был по-прежнему непривычно молчалив, но уже лишь по инерции, так как, проведя вечер у Биби, отдохнул.
— Александр Николаевич, вы сегодня не в духе, — заговорила Ганна. — Вы, наверное, очень устали в концерте.
— Это вот он виноват, — уже в своем обычном тоне иронической игры ответил Вертинский, указывая на Гогу. Тот вздрогнул от неожиданности и посмотрел: всерьез ли говорит это дед? А тот продолжил: — Заставил спеть «Бал Господень».
У Гоги отлегло от сердца, а Ганна с огорчением воскликнула:
— Как? Вы сегодня пели «Бал Господень»? Я всегда мечтала послушать… Не на пластинке… а чтоб видеть. Чтоб вы сами…
— Вот и надо было п’идти!
— Если б знала…
— А, значит, была возможность? — поймал Ганну на слове Вертинский и хитро улыбнулся. — А вы не п’ишли. Так вам и надо!
— Нет, я хотела сказать… Я бы как-нибудь. Я действительно не могла. Но… в общем пришла бы, — окончательно запуталась Ганна.
Оба ее спутника рассмеялись. Гоге было приятно, что и Ганне, оказывается, очень нравится эта песня. К тому же он явно видел, что Вертинский отнюдь не в претензии на него, скорее — наоборот. Публика хорошо приняла очень давно не исполнявшуюся вещь из репертуара, о котором Вертинский не любил напоминать, но сам ценил высоко. Значит, ничего страшного, можно будет иногда вставлять в программы концертов то одну, то другую из старых песен.