А у Гоги выплыла на поверхность сознания мысль, вернее — мечта, давно лелеемая, но казавшаяся несбыточной. А сейчас он почувствовал, что момент благоприятный и надежда на осуществление есть. И, внезапно остановившись, он непроизвольно взял Вертинского за руку, повыше локтя, и выпалил:
— Александр Николаевич! Дайте концерт в костюме Пьеро! Ведь мы, молодые, столько слышали об этом…
Вертинский замахал руками:
— Нет, нет! Что вы такое п’идумали? И слышать не хочу!
Для него и в самом деле явилась полной неожиданностью просьба Гоги. Но Ганна присоединилась к ней:
— Действительно, Александр Николаевич, ведь это же классика! Классика Вертинского. Старики видели, а мы — нет. Это несправедливо. Хоть один раз!
Как и все артисты, Вертинский был тщеславен, и больше всего на него подействовало слово «классика». Он сам еще не знал, поддастся ли пылким убеждениям Ганны и Гоги, но с этой минуты мысли его обратились к давнему прошлому, и он подумал, что, может быть, напрасно так огульно отверг он свой былой репертуар. Мало ли что не нравится людям «ничего не забывшим и ничему не научившимся». А вот — поколенье, выросшее в зарубежье, приемлет его всего целиком. И, наверное, стоит прислушаться к ним.
Человеку всегда кажется обоснованным мнение, которое для него лестно.
ГЛАВА 7
Гога получил письмо от Валентина Морозова. Оно пришло на университет и явилось полной неожиданностью. Хотя они всегда были симпатичны друг другу, хотя во время последнего приезда Гоги в Харбин не раз общались и вместе проводили время, все же они не были настолько близки, чтоб переписываться. Постоянно писал Гога в Харбин только матери, иногда отдельно — Владику и обменивался поздравлениями с сестрой, недавно переселившейся с мужем и дочерью в Дайрен.
Валентин сообщил, что решил перебраться в Шанхай, потому что в Харбине никого не осталось, жить становится все тяжелее, перспектив — никаких. В Шанхае, писал Валентин, все же возможностей больше.
Гога не знал, действительно ли в Шанхае больше возможностей. Он не отличался практицизмом, но если бы его спросили об этом, подтвердил бы: да, возможностей больше. Раз все так считают, по-видимому, так оно и есть.
На самом же деле для русского молодого человека легко устроиться можно было только в полицию Международного сеттльмента или французской концессии на низшие должности, то есть занимать промежуточное положение между англичанами или французами, с одной стороны, и китайцами, индусами, вьетнамцами, с другой. На сеттльменте этот русский контингент при полиции назывался Русский полк, хотя насчитывал всего три роты, на французской концессии — Русский вспомогательный отряд. Русским молодым людям, во множестве прибывавшим в Шанхай из удушаемого японцами, совместно с их приспешниками, Харбина и других городов Маньчжурии, не знающим английского языка, не имеющим специальности, ничего не оставалось делать, как пополнять ряды Русского полка или вспомогательного отряда, во главе которых стояли бывшие царские офицеры. Эти люди старались утвердить в своих подчиненных монархический дух под сенью трехцветного знамени. Но так как уезжала из Харбина молодежь, настроенная антияпонски, хватившая лиха и от новых хозяев Маньчжурии и от собственных эмигрантских деятелей крайнего толка, то постепенно и полк, и отряд на концессии стали прибежищем молодежи, сперва неосознанно, а позднее все более и более осмысленно тянувшейся к родине и проникавшейся доверием к утвердившемуся в России строю. Особенно заметно это было в отряде при французской полиции, где и с самого начала не было никаких знамен и куда, поскольку французы в своих отношениях с японцами держались очень твердо, не допускались прояпонские элементы.
Валентин Морозов просил Гогу подыскать ему недорогую комнату и встретить на пристани.
«Ты понимаешь, Гога, — писал он, — ребят знакомых в Шанхай уехало много, но ничей адрес не знаю. А ты там — старожил, потому и морочу тебе голову. Уж не взыщи!»
Найти комнату на деле вышло совсем непросто. После разрушения японцами китайских районов, особенно северного — Чапея, население сеттльмента и французской концессии как минимум удвоилось, комнаты и квартиры резко подорожали, свободных почти не оставалось. Снять комнату было невозможно, приходилось как бы покупать, платя хозяину «деньги за ключ», что, конечно, таким людям, как Морозов, было не по карману. Потратив два дня на поиски, Гога махнул рукой на это дело и решил, что Валентин может остановиться на первых порах у него, благо хозяева не возражали и даже обещали поставить раскладную кровать. А потом Валентин осмотрится, познакомится с городом — сам поищет. На Вэйсайде — в восточной, более бедной части сеттльмента, может быть, и снимет. Но пусть решает сам.