Вэй и Чжан, конечно, заметили эту тонкость и оценили ее. Чжан Тайбин — уроженец Гонконга, хорошо овладевший родным языком только в Шанхае, куда несколько лет тому назад перебралась его семья, подумал: «А ведь Мышонок (так звали Вэй Лихуана его близкие друзья), пожалуй, прав. Этот иностранец относится к нам дружественно. Он может когда-нибудь пригодиться».
Вэй и Чжан были членами подпольной левой студенческой организации. Чжан Тайбин для того и поступил в «Аврору», чтоб помочь Вэю и еще нескольким его единомышленникам наладить работу среди студентов университета, считавшегося наименее политически активным.
— Что рассказывает ваш приятель о положении на северо-востоке? — спросил Чжан Тайбин.
Гога невесело пожал плечами:
— Японцы все к рукам прибирают. Устраиваются надолго.
— Да уж это так. Колонию создают, как в Корее.
— Вряд ли им это удастся, — волнуясь и потому начав заикаться, вступил в разговор Вэй Лихуан. — Им не одолеть Китай.
Гога тоже так считал, вернее — ему хотелось верить в это. Но пока японцы все продвигались вперед. Бои шли уже на ханькоуском направлении, центральное правительство эвакуировалось в Чунцин, западнее отступать было некуда. И это меньше чем за год войны! Непростительно. Не имеет права большой народ быть таким слабым — безотчетно повторил он про себя слова Коли Джавахадзе. И, как бы отвечая на собственные мысли, Гога заговорил, даже не особенно стараясь скрыть свое раздражение:
— Я все-таки не понимаю. Почему нельзя добиться, чтобы все ваши войска дрались так, как шанхайская армия или солдаты Ли Цзунжена и Тан Энпо?
— Ли Цзунжен и Тан Энпо — реакционеры, — сказал, как отрезал, Вэй Лихуан, не замечая, что слова эти никак не ответ на Гогин вопрос.
«Опять он за свое! — с досадой подумал Гога. — Неужели не понимает, что лишь в единстве их спасение?» Он хотел высказаться в этом духе, но снова заговорил Чжан. С улыбкой кивнув в сторону едва доходившего ему до плеча Вэя, он произнес:
— Вэй Лихуан — великий теоретик. С ним трудно спорить. Но жизнь иногда не укладывается в рамки теории, правда? — В этих словах явно слышался отголосок споров между друзьями.
Гога охотно согласился с Чжаном.
— Меня вот что интересует, мсье Горделов, — вернулся к интересующей его теме Чжан Тайбин, — Как у них отношения с СССР?
— Вы японцев имеете в виду?
— Да, конечно. Что в прессе пишут, я знаю. Но что известно тем, кто еще недавно жил на северо-востоке? Вашему приятелю, например?
— Там неспокойно, — ответил Гога, стараясь припомнить больше из того, что рассказывал Валентин. — На границе часто происходят столкновения.
— Да? — оживился Чжан. Вэй тоже поднял голову и, повернувшись в сторону Гоги, пристально вглядывался ему в лицо. Теперь они шли по Рю Лафайет — здесь было гораздо светлее.
— Да, — подтвердил Гога и не без гордости добавил, — и, знаете, японцам крепко достается.
— Вас это радует? — спросил Чжан не без удивления.
— Конечно!
— Но ведь вы, насколько я понимаю, из числа противников Советского Союза. Вы русский — белый?
— Я не сторонник большевиков… но и не противник, — ответил Гога неожиданно даже для самого себя и сам же удивился. Первый раз в жизни у него выговорились такие слова. Он задумался, проверяя себя. Что ж, все правильно, именно так он чувствует.
Китайцы удивленно молчали, и Гога решил, что необходимо объяснить им свою позицию. Он счел нужным начать с основного:
— Я ведь не русский, я грузин. Уроженец Кавказа, — добавил он, видя, что слово «грузин» мало что говорит его собеседникам. — И к тому же я не эмигрант. Мои родители живут в Харбине с начала века.
Китайцы слушали с явным интересом, и Гога продолжил:
— Я со многим не согласен, что делают большевики, но многое одобряю. Все-таки там пытаются создать более справедливую жизнь. Только слишком уж крутые меры принимают. Так тоже нельзя.
— А если иначе не получается? — запальчиво спросил Вэй.