Его уже начинали спрашивать — это значило торопить — и Кока и тетя Оля, а Михаил Яковлевич, выбрав момент, когда они остались с глазу на глаз, открыл то, что до сего времени от него утаивалось.
— Георгий, — уже само обращение это было необычным, — я должен тебе откровенно рассказать о положении твоей семьи.
Обычно очень мягкий, Михаил Яковлевич на этот раз выглядел не то чтобы суровым, но весьма озабоченным. Он даже трубку отложил в сторону.
Журавлев продолжал:
— Отец сильно болен, Гога. Положение очень серьезное.
Гога удивленно вскинул голову: в самом последнем письме Вера Александровна сообщала, что в состоянии здоровья отца наступило улучшение. Это писалось для того, чтобы подбодрить сына перед экзаменом, но тот со свойственной молодости склонностью к оптимистическому восприятию хода жизни и неспособностью понять немощи старости, проникся уверенностью, что отец вот-вот совсем поправится. Человек создан для того, чтобы жить, а болезнь — ведь это отклонение от нормы, разве не так? Гога и сейчас, услышав из уст дяди нечто прямо противоположное, не в состоянии был до конца проникнуться смыслом произнесенных слов.
Гога молчал, потому что ясно видел — немногословный, деликатный, никогда в его дела не вмешивавшийся Михаил Яковлевич имеет сказать еще немало. И действительно, Журавлев продолжал:
— Тебе надо быть готовым… — Он сделал паузу, стараясь найти слова, не такие жестокие, как тот смысл, который они будут содержать, — к тому, чтоб принять на свои плечи весь груз ответственности за семью…
— Я это понимаю, — растерянно ответил Гога. Понимать-то он начинал понимать, но как это у него получится — не представлял.
— Тебе известно, что дома на Водопроводной улице вам больше не принадлежат?
— То есть как не принадлежат?
«Как может перестать принадлежать то, что составляет твою собственность?» Это не укладывалось в голове. Правда, он знал, что у отца затруднения с японскими банками по закладным, что имуществу семьи грозит опасность, но что она осуществится, представить себе не мог: ведь надо же им как-то жить? И теперь, услышав об этом от дяди, а тот словами никогда не разбрасывался, он почувствовал, как в нем оборвалась какая-то нить, еще связывавшая его с безмятежным, благополучным прошлым, над которым, как безоблачное небо, простиралась уверенность, что все, как было, так и всегда будет, и что ничего плохого с ними случиться не может, потому что иначе — как же?
Сознание непоправимого темным холодным потоком вливалось в него, как вода в борт получившего пробоину корабля. Какой непростительной казалось теперь пассивность, с которой он провел эти две недели со времени окончания университета!
Видимо, погруженный в эти тягостные мысли, он пропустил что-то из слов дяди, потому что следующие его слова, которые он услышал, были уже на другую тему:
— Ты уже наведывался куда-нибудь?
«О чем это он? Ну да, конечно, о поисках работы», — догадался Гога и почувствовал, что не в состоянии ответить правдивым категорическим «нет»! И потому, чувствуя, что краснеет, опустив взгляд, пробормотал:
— Да… заходил… кое-куда…
Михаил Яковлевич, сразу понявший, что Гога говорит неправду, но не желавший ему это показать, не стал расспрашивать о подробностях, а достал из кармана бумажку и заговорил:
— Вот я тут выписал из отдела объявлений в «Норс Чайна Дэйли Ньюс» несколько адресов фирм. Им нужны служащие. Сходи, попытайся. Может быть, что и найдется для тебя подходящее.
Гога машинально принял из рук дяди бумажку и бездумно уставился в нее. «Моллер и К°», «Амэрикен Трэйдинг Компани», «Шанхай Телефон Компани», «Чайна Траст энд Инвестмент Корпорейшн». Первое и третье название еще что-то говорили ему, два других ровно ничего, и он сразу решил, что к ним даже не сунется.
Михаил Яковлевич внимательно смотрел на племянника. Он и сам был до крайности застенчив, сам, приехав в Шанхай несколько лет тому назад, прошел через подобное испытание и прекрасно понимал, что чувствует в эти минуты племянник. Как ему помочь? Как облегчить его задачу? И тут его озарила одна мысль, и он поспешил ее высказать.
— Ты вот еще куда сходи… К Шапиро. Он очень богатый человек. Крупными делами ворочает. Ему твой отец в свое время помог: спас от больших неприятностей. Я думаю, он тебя встретит хорошо.
«Вот это легче», — подумал Гога, испытывая огромное облегчение. Идти к бывшему харбинцу, разговаривать по-русски с человеком, который знает отца, — это еще куда ни шло.