Машина свернула налево в узкую боковую улочку, и Гога даже зажмурился: уж куда, казалось бы, больше народу, чем на Янцепу-род, а здесь было его столько, что и различить невозможно, где тротуар, а где проезжая часть. Прохожие как ни в чем не бывало двигались в нужную сторону, бродячие торговцы звонкими голосами приглашали покупать свой товар, резко выкрикивали рикши, прокладывая себе путь и порою подталкивая нерасторопных и зазевавшихся. Тут же шныряли шустрые ребятишки, а машина, не сбавляя скорости (правда, ехали не быстро), проникала в толпу, которая словно вода, раздвигаемая носом лодки, каким-то непостижимым образом раздавалась в последний момент, а потом, как вода же, немедленно вновь смыкалась за кормой. Надо было обладать железными нервами, чтоб сидеть за рулем в таких условиях, но шофер-китаец был невозмутим и даже не сигналил.
Впрочем, такая езда скоро кончилась. Проехав три квартала, такси свернуло направо и выехало на вполне благопристойную, обсаженную платанами, цивилизованную улицу с трамвайной линией, четко регулируемым уличным движением, ясно обозначенными широкими тротуарами и опять же магазинами, магазинами, магазинами, но уже иностранными: с витринами, оформленными эффектно и с хорошим вкусом, с вывесками на английском и французском языках. Стали попадаться русские фамилии и названия: «Григорьев и Компания», «Барановский и Сыновья», «Меха — Витензон», музыкальный магазин «Кантилена», кафе-ресторан «Ренессанс». Опять повеяло Харбином, хотя на Харбин в общем было похоже мало.
— Авеню Жоффр, — с какой-то нежностью в голосе объявил Кока, но Гога уже понял, что едут они по главной улице Французской концессии, о которой он еще в Харбине был наслышан.
Здесь движение на перекрестках регулировали не индусы в тюрбанах, а приземистые, невозмутимые аннамиты в конусообразных пробковых шлемах. Действовали они, впрочем, весьма квалифицированно, потому что порядок на Авеню Жоффр был образцовый. Правда, и транспорта здесь было меньше.
— Мы куда сейчас едем? — вспомнил наконец Гога немаловажное обстоятельство.
— Ко мне! — веско сказал Кока, и тут Гога сообразил, что ничего не спросил еще о тете Любе.
— Мама ждет нас дома, — ответил Кока.
— А Геннадий где?
— Разве ты не знаешь? — удивился Кока. — Геннадий в Маниле. Он там устроился.
Это была новость, но Геннадий в жизни Гоги большой роли не играл, и он принял известие спокойно. Гога постепенно осваивался и обретал возможность вести более нормальную беседу.
— Послушай, Кока, ты что, видеть плохо стал? Почему очки носишь? Ты в них на иностранца похож.
— Потому и носит, — подбросила иронически тетя Оля, но Кока, будто не расслышав ее реплики, кашлянул от смущения и пробормотал что-то малоразборчивое. Но тут его выручила необходимость показать шоферу двор, куда следовало свернуть, и дверь, у которой остановиться.
Приехали. Гога почувствовал, что волнуется. Еще бы! Первая квартира его новой жизни, первая крыша над головой после родительского дома. Поднимаясь по довольно крутой деревянной лестнице, поскрипывавшей под ногами, Гога на площадке четвертого этажа увидел свесившуюся через перила тетю Любу, заметно похудевшую, но выглядевшую веселой и оживленной. Еще не дав племяннику подняться, она стала ахать: «Как вырос, Гогочка! Как возмужал! Совсем мужчина!»
Когда поцелуи и объятия кончились и все наконец расселись, Гога получил возможность осмотреться. Он находился в большой продолговатой комнате, обставленной как спальня, но с круглым столом посередине. Тетя Люба, перехватив взгляд Гоги, заговорила в своей обычной манере, в которой не вполне убедительная бодрость мешалась с нотками неуверенности в себе — тон, характерный для неудачников, людей несчастных, но самолюбивых:
— Вот наши апартаменты. Тесновато, конечно, но что поделаешь? Здесь все по комнатам живут.
Это не вполне соответствовало действительности. По комнатам жили в основном русские — наименее обеспеченные из иностранцев в Шанхае.
— А я где буду жить? — поинтересовался Гога.
— Пока у нас остановишься, потом найдем тебе комнату где-нибудь неподалеку.