— Завтра же пойду! — решительно ответил Гога и благодарно взглянул на дядю.
Михаил Яковлевич ободряюще улыбнулся и впервые за время разговора, словно вспомнив, взял со стола трубку и занялся ее разжиганием.
— Но эти адреса, что я тебе выписал, тоже не теряй! Американцы, англичане — они лучше платят. Хорошо бы тебе к Моллеру устроиться, солидная фирма.
Разговор закончился на мажорной ноте, чем Журавлев был очень доволен. «Что с него взять? — думал он про племянника. — Ведь он еще не жил самостоятельно, никакого опыта. Ну, даст бог, устроится, начнет работать. А опыт — дело наживное. Все-таки не совсем правильно его воспитывали. Ограждали от живой жизни. Вот теперь ему и трудно…»
Гога вернулся к себе в комнату в приподнятом настроении. Завтра же он отправится к Шапиро. Он знал, где находится его контора, и тот факт, что она была на французской концессии, а не в деловом районе — сугубо иностранном, тоже облегчало задачу, делало Шапиро как-то ближе и доступней.
Гога сейчас смутно припоминал что-то об этом человеке и о какой-то нехорошей истории, случившейся с ним в Харбине. Помнил, как однажды вечером к ним домой вся в слезах прибежала жена Шапиро — Эсфирь Павловна, младшая сестра которой дружила с тетей Олей, тогда еще незамужней, и умоляла Ростома Георгиевича спасти ее мужа. Отец звонил куда-то по телефону, что-то выяснял, с кем-то договорился о встрече. По дому, как веяние недобрых крыл, шелестело малопонятное тогда маленькому Гоге, но явно грозившее бедой слово «арест». На следующее утро, спозаранку, появился сам Шапиро — невысокий, худой человек с волнистыми черными волосами, длинным носом и бледным лицом, долго ждал отца в кабинете, курил папиросу за папиросой, задымив всю комнату. Потом, когда отец собрался, они вдвоем уехали куда-то, а за обедом на вопрос Веры Александровны, удалось ли что-либо сделать, отец, пожав плечами, ответил:
— Удаться-то удалось, но и он тоже хорош. Разве можно так вести дела? Выдавал векселя без покрытия.
При этом лицо отца скривилось в гримасе неодобрения.
И вот теперь Гоге предстоит идти к этому самому Шапиро и просить помочь устроиться на работу. И сидеть, и ждать его в приемной, и томиться ожиданием, и волноваться, как тот когда-то волновался, сидя у отца в кабинете. Ну, ждать это еще куда ни шло; если Шапиро окажется свободен — долго ждать не заставит, если же занят — отчего и не подождать? Но вот то, что самим фактом своего прихода он, Гога, напомнит Шапиро об услуге, когда-то оказанной ему отцом, получается некрасиво. «Когда делаешь добро, пусть твоя правая рука не знает, что делает левая». А тут, выходит, пришел как бы требовать возвращения долга.
Гога задумался и сидел так несколько минут. И за это время, пересмотрев ход своих рассуждений еще раз, он понял, что к Шапиро не пойдет. Уж лучше искать удачи в иностранных фирмах, где никто его не знает. Откажут в одной, откажут в другой, но где-то же найдется вакансия? Фирм так много.
На следующее утро Гога встал раньше обычного — ему с рассвета не спалось, да и ночью часто просыпался, все думал о предстоящем дне. В десять утра он был уже в прибрежной части города, Down-town, деловом районе. Он решил в первую очередь зайти в «Шанхай Телефон Компани». Тут уж по крайней мере название определяло род деятельности. К тому же учреждение — огромное, возможностей больше. Он вошел в помпезное четырехэтажное здание, какие строили в начале века, и оказался в холле, из которого широкая мраморная лестница вела на верхние этажи. Был и лифт, но Гога не стал им пользоваться, потому что общий отдел, как он выяснил у швейцара-индуса, находился на втором этаже. Пройдя немного по коридору, он с неровно бьющимся сердцем открыл тяжелую дубовую дверь и очутился в просторной, ярко освещенной голубоватыми неоновыми трубками комнате, почти зале, в которой за тянущимся вдоль всего помещения барьером сидело, переходило от стола к столу, писало, читало разные бумаги и разговаривало с посетителями и между собою несколько десятков мужчин и женщин, в основном — молодых.
Среди них большинство были португальцы и другие лица смешанной крови, евразийцы, как их еще называли, из чего Гога сделал безошибочный вывод, что важных должностных лиц здесь нет. Гога постоял минуты две, осваиваясь с помещением и атмосферой, очень довольный тем, что по сю сторону стойки находилось тоже немало народу и потому он сам не привлекает ничьего внимания. От непрерывного движения человеческих силуэтов, шелеста бумаг, жужжания и верчения свисавших с потолка широколопастных вентиляторов, приглушенного говора, пулеметного тарахтенья пишущих машинок и дребезжащего позванивания каких-то настольных приборов, не то автоматических касс, не то счетных машин, у него закружилась голова, но зато почти исчез страх. Однако скованность, недоумение остались. Ну как тут определишь, к кому надо обратиться? Каждый взгляд, брошенный в его сторону, приводил в смущение. Гоге казалось: всем ясно, что он пришел в поисках работы, и все считают его затею слишком самонадеянной и обреченной на неуспех. И, думал Гога, они правы. Действительно, что он понимает во всех этих бумагах, покрывающих письменные столы, печатаемых, прочитываемых, передаваемых от одного сотрудника к другому и уносимых куда-то в другие помещения, в самые дебри этого непонятного и сложного организма на подпись или резолюции невидимым и недоступным начальствующим лицам? Разве возможно во всем этом разобраться, понять, для чего все эти бумаги и как вообще этот механизм действует?