— Я сам не читал. Мне сказали.
— Вам сказали… — повторил Мак-Интайр не то насмешливо, не то докучливо, а про себя подумал: недотепа какой-то — и уже окончательно решил, что для работы в конторе он не подходит. А место младшего клерка имелось.
Но Мак-Интайр был по-своему добросовестным служащим и помнил еще о некоторых вакантных местах. Для этого следовало выяснить, кто по национальности этот юнец. Не всякому иностранцу предложишь низкооплачиваемую, неквалифицированную работу.
— Вы эмигрант из России? — спросил Мак-Интайр.
— Да, — коротко ответил Гога. Ниоткуда он не эмигрировал, но ведь не начнешь же сейчас рассказывать этому несимпатичному человеку историю своей семьи, начиная от царя Гороха. А формально он, увы, эмигрант.
— Так… — протянул Мак-Интайр и, как бы уточняя для самого себя, определил, но уже вслух, — значит, человек без национальности. Ну что ж, могу вам предложить место ночного сторожа на одном из наших складов оборудования в Хонкью.
Несмотря на оскорбительный смысл самого предложения, Гога пропустил его мимо ушей, потому что взорвался от первой фразы.
— То есть как это — без национальности? — воскликнул он.
Мак-Интайр вовсе не имел намерения обижать посетителя. Он просто говорил о деле и давал интересующемуся необходимую справку, а как тот ее воспримет, было ему в высшей степени безразлично.
— Так это у нас оформляется, — ответил он вполне миролюбиво. — Ведь подданства у вас нет? Паспорта? Страны нет?
Гога уже отошел от первой вспышки, но чувство, что ему нанесено оскорбление, даже усилилось.
— Паспорта у меня действительно нет. Но страна — есть. И национальность есть. Я грузин. И, сказать вам правду, мистер Мак-Интайр, я не хотел бы иметь никакой другой.
Мак-Интайр мало что уразумел в Гогиной тираде. О Грузии он никогда не слышал. Слово Georgian понял как «уроженец штата Georgia» в Соединенных Штатах. Но посетитель явно не был американцем, да еще южанином — выговор не тот, да и паспорт тогда у него был бы американский. И разговор с ним был бы тогда совсем другой. Кто же предложит американцу в Шанхае место ночного сторожа? А в общем, вопрос о какой-то странной национальности этого странного типа Мак-Интайра мало интересовал. Он видел только: посетитель обиделся, видимо, из-за того, что ему, белому, предложили столь мизерную работу. Но это Мак-Интайра трогало очень мало, и он, пожав плечами, проговорил сухо:
— Больше у нас ничего нет.
— Благодарю вас. Прощайте, — сказал Гога, чувствуя, что гнев новой волной поднимается в нем и может привести в такое состояние, в котором он способен на какой-нибудь резкий, опрометчивый, а главное — совершенно бесполезный поступок. Гога чуть кивнул головой и вышел, довольно сильно хлопнув дверью, чего не хотел: просто у него так получилось оттого, что ему не удалось полностью взять под контроль свои нервы.
А Мак-Интайр, уже уставившийся было в лежавшие перед ним бумаги, посмотрел на дверь, покачал головой и подумал: «Сумасшедший какой-то!» — после чего уже окончательно переключил внимание на дела.
«Рыжая образина! — продолжал кипеть Гога даже на улице. — Я для него — человек без национальности. Значит, иди сторожем на склад. Сам дурак дураком, неуч, невежда, а сидит в кабинете. Как же, британец! Подданный его величества! А ты охраняй их склад, и они тебе от щедрот своих долларов восемьдесят отвалят! Великие нации, державы-победительницы! А где было это величие, когда всех ваших рыцарей-крестоносцев султан Саладин вышвырнул из Иерусалима, а мы этого самого Саладина били, и грузинские войска входили в Святой Город с развернутыми знаменами? Да и к русским не мешало бы вам относиться с бо́льшим уважением. Вот этими ночными сторожами служат у вас офицеры царской армии, той самой, которая спасла Париж в 1914 году. Остановили бы вы немцев на Марне, если бы не русское наступление в Восточной Пруссии!»
При всем том, что эти рассуждения имели весьма отдаленное касательство к его сегодняшней незадаче и были слишком запальчивы, они постепенно успокоили Гогу. Сам того не сознавая, он нащупывал единственно верную линию поведения при столкновении с чужим высокомерием: отвечать на него собственным высокомерием. Но для того чтобы это собственное высокомерие было обоснованным, нужно иметь веские основания. И тут Гоге помогало хорошее знание истории. Прошлое, славное прошлое доблестных предков — вот его щит против унизительного положения, в которое он ввергнут объективными, жестокими обстоятельствами. Не покоряться им, не признавать их закономерность, бороться за свое достоинство, национальное и человеческое, — вот единственный выход.