Да, нам есть чем гордиться. И, уж по крайней мере, не склонять головы перед этими набитыми деньгами невеждами, сидящими в своих конторах и знать не знающими, что есть такая страна — Грузия, да и не интересующимися знать. И тут, как когда-то в детстве, Гоге пришла в голову наивная, но — увы — не лишенная резона мысль, что будь он, Гога Горделов, не выпускником университета, а, скажем, чемпионом мира по боксу, уж тогда бы все эти рыжие, красномордые и иже с ними дали бы себе труда поинтересоваться, что это за нация такая — грузины, а не путали бы их с уроженцами американского штата Джорджия. Но ничего, придет время, еще узнают!
Все эти мысли и эмоции переполняли Гогу в те минуты, когда он находился в помещении Грузинского общества, с еще не улегшимся чувством уязвленного национального самолюбия.
В коридоре раздались твердые, быстрые шаги, дверь за спиной раскрылась, и Гога, обернувшись, увидел полковника Тодадзе.
— Что, никого, кроме вас, нет, Георгий? — спросил он. — А я-то спешил!
Тодадзе посмотрел на часы и укоризненно покачал головой по собственному адресу — он тоже опоздал на четверть часа. И тут же заговорил бодро и оживленно:
— Да, я вас еще не поздравил с окончанием курса в университете. Очень, очень рад. Это важный шаг в жизни.
И Тодадзе с широкой улыбкой размашисто протянул руку Гоге, потом притянул его к себе и обнял.
— Ну, что думаете делать теперь? Чем заняться?
Гога улыбнулся, стараясь скрыть горечь:
— Буду устраиваться.
— Есть что-нибудь на примете?
— Пока нет. Кое-куда заходил, но безрезультатно.
— Да, дело это нелегкое. Ну, да с вашими знаниями устроитесь.
Как всякий человек, стоявший далеко от того мира, с которым в тот день соприкоснулся Гога, Тодадзе считал, что университетский диплом открывает перед его обладателем все двери. Сам Тодадзе был неплохо материально устроен — работал управляющим в ресторане, принадлежавшем грекам.
В этот момент подошли еще двое и сразу вслед за ними запыхавшийся, смущенный Коля Джавахадзе. Он тоже обнял и поздравил Гогу.
— Ну, подождем еще пять минут и будем начинать, — сказал, оглядывая присутствующих, Тодадзе.
— Я думаю, уже сейчас можно, — отозвался Джавахадзе. — Шалико звонил мне и просил передать, что сегодня прийти не сможет. А Пулария болен.
— Да, я слышал, что он в госпитале. Что у него?
— Скверная штука, — озабоченно ответил Джавахадзе. — Мокрый плеврит.
— Как же это мимо нас прошло? Кто за ним ухаживает? — огорчился Тодадзе.
— Он в госпитале Святой Марии, там монашки, уход прекрасный. Ну и Шалико с Евдокией Степановной почти каждый день его навещают. Я был два раза.
«Как же так, в нашем госпитале лежит человек, а я и не знал!» — думал Гога, продолжавший считать университет «Аврору» и принадлежащий тому же ордену госпиталь — своими. Гога питал особое уважение к Пулария из-за того, что тот служил когда-то офицером в грузинской армии, участвовал в боях против турок и деникинцев. Гога знал также, что значит для Пулария его отец, Ростом Горделава, и это вызывало в Гоге ответное чувство.
— Я завтра навещу его, — сказал он, адресуясь ко всем. — Что ему можно отнести?
— Да, да, сходите, узнайте, не нужно ли чего. А отнести… что ж, думаю, фрукты ему можно. Ну хотя бы бананы.
Пулария последнее время сильно нуждался. Из ресторана «Дарьял» он ушел еще года три назад, сохранив с Шалико Джинчарадзе добрые отношения. Устроился он начальником охраны на пароход одной британской компании, совершавший каботажные рейсы вдоль китайского побережья. Жилось ему материально неплохо. Но однажды с ним приключилась неприятная история. Он повздорил с молодым офицером, который, будучи нетрезвым, в пылу ссоры назвал его «грузинской свиньей». Пулария, несмотря на свое среднее сложение, отличался незаурядной силой и на глазах у матросов-китайцев схватил обидчика за ворот и сзади за брюки и, подтащив к борту, выкинул в воду. Будь это в открытом море, Пулария бы несдобровать. Но корабль стоял пришвартованным к причалу в Гонконге. Офицер благополучно выплыл. Капитан парохода Симпсон, человек пожилой, видавший виды и не лишенный чувства справедливости, вызвал к себе Пулария и сказал: