Гога с сомнением огляделся еще раз, но промолчал.
— Завтра же пойдем поищем, — поняв его, сказал Кока.
Но назавтра решено было идти в университет. Сопровождать Гогу взялся Михаил Яковлевич, у которого в середине дня были два свободных часа.
— Далеко это? — спросил Гога, когда они вышли из дома, где жили Журавлевы. В тот день он обедал у них.
— Нет. Ходьбы минут двадцать. Если хочешь, можем поехать на рикшах, — предложил Михаил Яковлевич.
— Лучше пешком.
Журавлев ухмыльнулся. Хотя рикши были и в Харбине, русские ими почти не пользовались, и ему понятны были чувства Гоги.
— Теперь придется тебе, Гога, привыкать к рикшам. Здесь все ездят. Дешево и удобно, — объяснял Журавлев, сам, однако, рикшами редко пользовавшийся.
Они шли по тихой, уютной улице Рю Массне, обсаженной тенистыми деревьями и застроенной небольшими — двух-, реже трехэтажными коттеджами. Тут люди явно жили не «по комнатам». Потом свернули на более оживленную, но тоже чистую и уютную — как большинство улиц французской концессии — Рю Лафайет, а с нее направо, на Авеню Дюбайль.
— Вот твой университет, — указал вперед Журавлев. — Вон за тем домом. Это музей, он тоже университету принадлежит.
За музеем улица делала поворот под тупым углом, и сразу открылись большие четырехэтажные корпуса университета «Аврора», стоявшие среди огромных, столетних деревьев. Университет принадлежал католическому монашескому ордену.
Гога ощутил холодок в груди: вот место, где он будет учиться. Вернее, хочет учиться. Примут ли его? Как отнесутся к его харбинскому диплому? И хотя вопросы эти были давно выяснены и ответы получены удовлетворительные, Гогу все же охватило сомнение. А вдруг, выясняя, чего-то не учли?
Сидевший в будке у ворот китаец, бегло говоривший по-французски (лицо явно не духовное), объяснил, что надо повидать отца-канцлера, и указал на первый корпус, к которому вела короткая тенистая аллея.
После шумных улиц здесь было непривычно тихо: никто не кричал и не суетился, не слышно было шарканья многих ног по асфальту, возгласов рикш и уличных торговцев, музыки из динамиков. Мир и покой царили тут. Они проявлялись и в неторопливости фигур в черных сутанах, расхаживающих с четками или молитвенниками в руках по крытой галерее между корпусами, и в прохладе фонтана, и в благочестивом достоинстве, с которым поклонился им монах, прошедший навстречу. Казалось, будто ты попал не только в другой город, но и в иную эпоху.
Гога и Михаил Яковлевич поднялись на крыльцо, пересекли темный коридор и оказались в небольшой приемной. Здесь было опрятно, тихо и прохладно — где-то жужжал вентилятор, а тянувший из раскрытого окна ветерок доносил слабый аромат цветов, как видно, росших где-то рядом.
Объявший было душу Гоги покой вновь покинул его: сейчас предстоял решающий разговор. Еще один китаец лет сорока, невысокий, стриженный бобриком, одетый в черную сутану, учтиво встал, выразив на лице внимание и готовность быть полезным. Выслушав сбивчивую речь Гоги, объяснявшего цель своего прихода, он слегка улыбнулся и пояснил:
— Я не отец-канцлер. Я его секретарь. Пожалуйте сюда.
С этими словами китаец указал на массивную дверь, на которой была закреплена табличка. Ее вполне мог бы вовремя заметить Гога, если б меньше волновался. Китаец предупредительно распахнул дверь, и, переступив порог, Гога оказался в узкой комнате, уставленной шкафами с книгами. У окна, за далеко не новым письменным столом, под Распятием на стене, сидел и читал книгу человек средних лет в монашеской сутане с черной жесткой бородой. Услышав, что в кабинет вошли, он поднял на посетителей свои круглые темно-карие глаза. Взгляд их был острый, живой, скептический, и у Гоги создалось впечатление, что монах сразу понял, зачем Гога к нему явился и видит мало проку от этой затеи.
Сделав над собой усилие, Гога заставил себя заговорить и объяснить цель своего прихода. Для подкрепления своих слов он протянул канцлеру аттестат зрелости. Тот без особого интереса взглянул на документ, в котором, поскольку составлен он был по-русски, все равно ничего не понял, и отложил в сторону. Он заговорил:
— Вы довольно хорошо говорите по-французски, но как вы пишете? Каковы ваши познания в грамматике? Я не знаю.
Теперь уже в скептическом отношении монаха можно было не сомневаться, и Гога растерянно молчал. Он даже забыл о присутствии Михаила Яковлевича, которому тоже не оставалось ничего иного, как молчать, — французского языка он не знал. Монах между тем продолжал:
— У нас в основном учатся китайцы. Это для них университет. Но иностранцев мы, в виде исключения, принимаем. Есть и ваши соотечественники. Вы ведь русский?