Теперь возник судетский кризис. Гитлер претендует на некоторые пограничные территории Чехословакии. Гога насторожился. Это уже действительно было похоже на экспансию, о которой давно писали газеты, особенно — левые. Гога внимательно следил за возникшим между двумя странами конфликтом, который мог разрастись в общеевропейский. Ведь у Чехословакии договор о взаимной помощи с СССР, союз с Францией. А за Францией стоит Великобритания.
Но и тут Гога обнаружил факты, оправдывающие позицию Германии. Оказалось, что в Судетах население на девяносто процентов состоит из немцев. Глава их — Гейнлейн требовал плебисцита, который не мог не привести к тому же результату, что и в Саарской области. Гога вспомнил, что когда года три тому назад в Шанхае, проездом из Японии, дали показательную игру чехословацкие теннисисты Менцель и Хехт, они разговаривали между собой по-немецки. Гога тогда этому обстоятельству очень удивился, а теперь стало понятно: видимо, они тоже были судетскими немцами. Кстати, и фамилии звучали скорее как немецкие, нежели чешские. Словом, хотя Чехословакию и было жаль, какие-то основания для германских претензий выявились.
Симпатии о б ъ е к т и в н ы х наблюдателей, каким считал себя Гога, могли бы и вовсе склониться на сторону Германии, если б не беспрецедентно вызывающее поведение германских руководителей.
По мере того как западные державы проявляли все бо́льшую и бо́льшую уступчивость (за счет чехословаков), речи Гитлера становились все агрессивнее и злобнее. Он уже открыто грозил самому существованию Чехословакии, если его требование о Судетах не будет удовлетворено. Гейнлейн вторил фюреру в еще более наглой форме, а гейнлейновцы в самой Чехословакии, пользуясь растерянностью властей, все еще надеявшихся умиротворить Гитлера своей уступчивостью, устраивали провокационные инциденты.
— Как вы думаете, чем кончится эта заваруха? — спросил Гога Колю Джавахадзе, когда они после очередного заседания правления Грузинского общества сидели в кафе «Гасконь». На этот раз с ними был и полковник Тодадзе.
Коля в раздумье покачал головой.
— Боюсь, добром это не кончится… — смуглое лицо Джавахадзе выражало озабоченность, и он крепко сжал губы, отчего концы их немного опустились. — Французы и англичане явно трусят. Советские готовы действовать, но их никто не поддерживает. Чехи остаются с глазу на глаз с немцами, а с теми шутки плохи.
— Чехословацкая армия прекрасно вооружена, — вступил в разговор Тодадзе, — По огневой мощи их стрелковая дивизия в полтора раза превосходит немецкую. Да и дивизий у чехов не меньше, чем смогут против них выставить немцы. Ведь им необходимо оставить значительные силы для прикрытия своей западной границы.
— Но ведь у них линия Зигфрида?
Тодадзе улыбнулся. У него было редкое умение здраво оценивать свои возможности и при общении с Гогой, да и с Колей Джавахадзе он сознавал свою недостаточную осведомленность в литературе и даже в истории. Именно потому, хотя его порой тянуло провести с ними время за чашкой кофе, он обычно этого не делал: молодые люди заведут разговор на литературные темы, да еще не о классиках, которых Тодадзе все же знал неплохо, а о каких-то новых поэтах, и тогда сиди и хлопай ушами. А это всегда неприятно, да и скучно, тем более что у Тодадзе не было и другой дурной привычки, — отрицать то, чего не понимаешь, привычки, дающей более ограниченным людям какое-то подобие самоутешения.
Но в военных вопросах Тодадзе чувствовал себя гораздо компетентнее своих собеседников, и ему доставляло удовольствие объяснять им разные специфические детали, которые они не учитывали.
И потому он с удовольствием заговорил на хорошо знакомую тему:
— Что такое линия Зигфрида? Цепь укреплений, состоящая из бетонированных огневых точек, связанных ходами сообщения и прикрытых с фаса противотанковыми надолбами и проволочными заграждениями. На этой линии сидят люди. И чем они лучше вооружены, тем сильнее такая линия обороны.
— Вы забыли упомянуть о боевом духе, — с легкой улыбкой подсказал Джавахадзе.
— Ну, это само собой разумеется! — живо согласился Тодадзе. — Без духа — нет армии. Посади туда итальянцев — все равно разбегутся или лапки кверху подымут при первом же хорошем артобстреле.
Гога украдкой взглянул на Колю — как-то он воспримет подобный отзыв о народе, среди которого прожил более десяти лет и который любил. Но Джавахадзе, если и почувствовал себя задетым, ничем этого не выказал.