А здесь Гога, что ни день, встречал новых приезжих из Харбина. Им всем Шанхай казался городом непочатых возможностей.
И молодых грузин за последнее время приехало несколько человек. Как-то на Авеню Жоффр Гога встретил братьев Лабадзе. Он не был с ними близок в Харбине, но здесь они встретились как приятели. Оба брата хорошо играли в волейбол и, увидев их, Гога сразу подумал: а не создать ли нам при Грузинском обществе волейбольную команду?
— Вы уже были в обществе? — спросил их Гога.
— Вот мы как раз хотели тебя спросить, где оно помещается. У нас письмо к Тодадзе. Знаешь такого?
— Конечно! Это наш председатель.
— Как его найти?
— Где живет, точно не знаю, где-то на Вэйсайде, и там же работает в греческом ресторане.
— А Вэйсайд это где?
— Это не близко. Вы сами где остановились? На концессии?
— Да. На Рут Валлон.
— В каком номере?
— В тридцать восьмом.
— Ну, это совсем рядом с обществом. В четверг в восемь вечера у нас заседание правления. Я вас представлю ему. Запишите адрес.
Старший Лабадзе достал из кармана клеенчатую книжечку и аккуратно записал. Эта книжечка вызвала теплые чувства у Гоги — такие продавались в Харбине, здесь люди пользовались блокнотами с отрывными листочками.
— Послушайте, ребята, — заговорил Гога, — а что, если нам организовать при обществе команду? А?
— В волейбол?
— Ну да. Хотите?
— Конечно! Покидаем мячик, — улыбнулся старший Лабадзе, Вахтанг, лучший игрок из братьев, а Гога вспомнил, что так когда-то говорил про волейбол великий Ко́валь. Где-то он сейчас? Об этом он и спросил у братьев. Ко́валя они, конечно, знали.
— У него были большие неприятности. Чуть в жандармерию не попал.
— Да? За что?
Вахтанг Лабадзе усмехнулся. Черные, навыкате глаза его излучали удовольствие, крупный толстогубый рот растянулся улыбкой.
— Он там одному японцу морду набил. К его девчонке на пляже пристал. А японец оказался из военной миссии. В общем, шухер вышел — будь здоров! Еле ноги унес.
— Куда?
— Куда-то сюда, а может быть, в Тянцзин. У него где-то сестра старшая живет. К ней и смотался.
На Гогу так и пахнуло атмосферой того Харбина, который он застал при последнем приезде. Набил морду нахалу, пристававшему к его девушке. Кажется, все ясно. Здесь бы в худшем случае доставили в полицию и оштрафовали, а там — из всего надо сделать политику. Противно! Нет, не мог бы теперь Гога жить в Харбине. Этот этап жизни закончен. Как ни плох Шанхай, а здесь живешь свободным человеком. Говори что хочешь и можешь никого не бояться. Вот денег бы только побольше зарабатывать, так можно совсем хорошо жить.
Поболтав еще немного, они разошлись, но, чуть двинувшись в свою сторону, Гога остановился и окрикнул:
— Да, ребята! А кто еще приехал из наших? Кто играть умеет?..
Братья вопросительно переглянулись.
— Церодзе, например, он ведь здесь.
Церодзе Гога знал. Тот был старше его лет на пять, разносторонний спортсмен, человек большой физической силы, но играет ли он в волейбол?
— Он все умеет, — с почтением, которое всегда вызывает у молодых людей сила и ловкость, ответил старший Лабадзе.
«Как хорошо, что я их встретил», — думал Гога, продолжая свой путь.
И еще один человек возник словно из небытия, как ни странно, через Владика. Сико Илуридзе, сын близкого приятеля Ростома Георгиевича, тоже находился вне поля зрения Гоги. По годам он был ближе к Владику, и они в детстве дружили, а Гога его просто не замечал, как это бывает с входящими в возраст юношами, не дающими себе труда обращать внимания на младших. Теперь Сико был рослый, красивый юноша с каштановыми волосами и синими глазами, всегда прекрасно одетый и, подобно Коке, которого он и характером напоминал, всегда полный планов, касающихся веселого времяпрепровождения. Он окончил английскую школу, служил в британской фирме и прилично зарабатывал, но в дом не давал ни копейки, пользуясь тем, что был общим любимцем и баловнем семьи, состоявшей кроме него из одних женщин: матери, бабушки и двух теток, причем бабушки зажиточной. Жили они в том же те́ррасе, где помещалось Грузинское общество.
Узнав о приезде друга детских лет, Сико тотчас разыскал Владика, и теперь они были неразлучны, чему Гога был рад, так как отпадала необходимость самому опекать младшего брата, подыскивать ему развлечения, из которых сам Гога уже вырос. А о том, что Владик содержится на полудетском режиме, недвусмысленно дала понять Вера Александровна, да Гога и сам считал, что еще не время посвящать Владика в соблазны шанхайской жизни.