— Мой отец, — Гога уже знал, что так надо обращаться к монахам священнического звания, — я ваш новый студент. Я пришел представиться и просить вашего благословения в моем предстоящем ученье.
Отец Жермен бросил быстрый и пытливый взгляд на стоящего перед ним юношу. Все приходили представляться, многие просили благословенья, хотя некоторые — ректор прекрасно понимал — делали это без глубокого внутреннего убеждения, а больше для проформы или чтобы произвести хорошее впечатление. А как этот?
— Вас уже зачислили?
— Да.
— На какой факультет поступаете?
— Факультет права, с тем чтобы потом изучать международные отношения.
— Вы избрали интересную специальность! — воскликнул монах с поистине французской живостью и так непосредственно, словно беседовал со старым знакомым.
И Гога уже совершенно избавился от скованности, хотя еще и не знал тогда, что умение создать непринужденную атмосферу составляет одну из характерных особенностей обаяния ректора.
— Я всегда интересовался этими проблемами…
— Всегда? — улыбнулся отец Жермен, намекая на юный возраст собеседника.
Улыбнулся и Гога.
— Ну с тех пор как стал понимать что-то.
— Какой был ваш любимый предмет в школе?
— История, — не задумываясь ответил Гога.
— О, значит у нас с вами общие интересы!
Гога не переставал удивляться: и это говорит человек, облеченный важными полномочиями, духовное лицо. И как свободно держится. Сказал: «У нас с вами…» так, будто я ему ровня. Совершенно светский человек. И никакой елейности, как, впрочем, и у несимпатичного канцлера и добродушного отца Тостена. Вот и газеты на столе, и не только местная французская, но и английские, и китайские. Широк, значит, круг его интересов. Все это было неожиданно и приятно. Напрасно пугали, что монахи будут стараться обратить его в католичество. Что-то не похоже, совсем не похоже.
— Как ваша фамилия? — тем временем спросил ректор.
— Горделов.
— Грузин? Мне о вас говорил отец Готье. — Гога понял, что речь идет о канцлере.
— Да.
— Храбрый и благородный народ!
Гога вспыхнул и, не зная что ответить, только благодарно смотрел на монаха. Отец Жермен был больше француз, чем Готье: он любил говорить людям приятное и умел из множества возможностей выбрать именно ту, которая больше всего соответствовала истине.
— Вы читали Дюма? — в своей энергической и несколько отрывистой манере продолжал расспросы ректор.
— Конечно!
— Что именно?
— «Три мушкетера» и всю эту серию, «Королеву Марго»… Еще «Графа Монте-Кристо».
— А «Путешествие по Кавказу»?
— Нет, — ответил пораженный Гога — он не только не читал этой книги, но даже никогда о ней не слышал. Больше того, он не подозревал, что Дюма-отец бывал в Грузии.
Ректор продолжал:
— О вашей нации он написал: «Это народ, который любит одаривать». Такие слова редко о ком можно сказать. Постарайтесь быть достойным своего народа!
Совершенно очарованный, вышел Гога от ректора. Какой человек! Какое обаяние, человечность, эрудиция. А главное — доброжелательность. Что я ему? Безвестный мальчишка, который неизвестно еще чего стоит. О, я-то знаю, я кое-чего стою, я еще себя покажу. И учиться буду хорошо. Оправдаю его доверие. Какое счастье, что с первых же шагов самостоятельной жизни я встретил такого человека!
Надо будет послать письмо маме, подробно описать встречу. Ей будет приятно, и она перестанет волноваться.
И, вернувшись домой, то есть в комнату Горских, Гога засел за длинное, восторженное письмо в Харбин, благо что ни тетки, ни кузена дома не было и его никто не отвлекал.
ГЛАВА 4
До начала занятий в университете оставалось больше недели, и Гога употребил это время на то, чтобы окончательно устроиться и осмотреться в городе, где ему предстояло долго жить. Комнату нашли на следующий же день в русской семье, совсем неподалеку от Горских и от Журавлевых. Столовался, однако, Гога на первых порах у Любови Александровны.
В эти предшествовавшие началу лекций дни Гога позволял себе подольше поваляться утром в постели, чего дома, в Харбине, Вера Александровна делать не разрешала. Потом он не спеша одевался и шел к тете Любе завтракать, наслаждаясь своей полной независимостью и возможностью заниматься чем заблагорассудится. Коки уже давно дома не было. Работа на табачной фабрике начиналась в восемь утра, езды туда было больше часу. Вот и приходилось ему вставать чуть не затемно.