Вера Александровна заметила его состояние и догадалась о причине.
— Не надо так волноваться, Гогочка. Что ты можешь сделать? Видишь, даже великие державы проглотили эту пилюлю. В мире много несправедливости, и тут ничего не поделаешь.
Гога, до этого нервно шагавший по комнате, резко остановился и сел, положив локти на стол. Подперев ладонями лицо, он затих, уставившись в одну точку, и некоторое время молчал. Молчала и Вера Александровна, хотя и знавшая сына, но не уловившая главной причины его отчаяния.
В тот вечер Гога дежурил на участке Фош, и это оказалось очень кстати. Там будут люди, будет конкретное дело, можно оторваться от терзающих душу мыслей.
Поужинав, Гога надел форму, вывел казенный велосипед и двинулся в путь. В восемь часов происходила смена бригад полицейских офицеров-французов, среди которых у Гоги теперь было немало знакомых.
Гога вошел, козырнул дежурному инспектору и, подойдя к стоявшей в стороне группе, горячо обсуждавшей последние события, стал прислушиваться к тому, что говорилось.
Буазанте, довольно интеллигентный молодой человек, своими мягкими серыми глазами и еще чем-то неуловимым напоминавший Гриньона, возмущался своим правительством.
— Эти радикал-социалисты… Они ни на что не годны. Даладье дал себя обвести вокруг пальца. Во всем следует за Чемберленом. Куда Англия, туда и мы. У нас нет своей политики.
— Почему же нет? — движением губ переводя влажную сигарету из одного угла рта в другой, возражал Госсюрон — желчный, самоуверенный парижанин. — Мы стараемся избежать конфликта, мы маневрируем. Это и есть политика…
— Умная политика… — поддержал кто-то.
Гоге стоило труда, чтоб удержаться от резкой реплики.
Ему помогло то, что это сделал Буазанте.
— Какая там умная! — вскричал он. — Оставлять в беде своих союзников — это умно?
— А что же, воевать за чехов? — язвительно спросил Госсюрон, щурясь от попадавшей ему прямо в глаз струйки дыма. — Англичанам хорошо, у них кругом море. Сильный флот. До них не доберутся. А нам что, опять кровь проливать? В четырнадцатом году за сербов, теперь за чехов. Пропади они все пропадом!
— А вот покончат с чехами и на нас полезут. Что тогда?
— Не полезут! У нас — линия Мажино. Боши лбы себе расшибут об нее! — раздались голоса с разных сторон. — Прав Даладье, нечего нам за чехов умирать! Пусть сами со своими делами справляются.
— Нам нужно сильное правительство, чтоб поставить на место бошей, — продолжал свою линию Буазанте. — Если бы у нас был сейчас Клемансо, он показал бы этому каналье Гитлеру его место.
— Клемансо! — насмешливо протянул Керн, грузный, приземистый эльзасец, самый старший по возрасту в этой компании. — Ты бы еще Кадудаля вспомнил!
Керн — человек неразговорчивый, себе на уме, вспомнил Кадудаля не столь уж неожиданно, как показалось некоторым. Он намекал на роялистские настроения Буазанте, которых больше никто не разделял. Буазанте вызов принял.
— А что ж, Кадудаль был бы сейчас очень кстати, вместо всех этих слюнтяев Рамадье, Сарро, Блюма, Рейно, Бонне. Они все масоны, им не дорога честь Франции.
Буазанте — истовый католик, в разговорах с Гогой не раз обращался к теме о разлагающем влиянии масонов на политическую жизнь Франции. Помнил Гога, что весьма неодобрительно относились к масонам и святые отцы в университете, но так как в том же духе, с обычной резкостью и огульностью высказывались по адресу масонов и харбинские фашисты, то тема эта была в глазах Гоги скомпрометирована.
Лишь одно из всего, что он сейчас услышал, вызывало в нем одобрение — слова Буазанте о чести Франции. Наконец кто-то произнес это слово, а ведь оно, вернее — это понятие, играло такую важную роль в истории Франции! «Что с ними со всеми происходит? — думал Гога, обводя глазами французов. — Ну англичане — там все понятно. Они всегда воевали чужой кровью, и та роль, которую они сейчас сыграли, бросив чехов на растерзание Гитлеру, им привычна.
Но французы — народ Жанны д’Арк, Баярда, Гоша… Что с ними сталось? Вот стоят, зубоскалят и, кроме Буазанте, все довольны, что обошлось без драки. А ведь будь у них сейчас Наполеон, послал бы он какого-нибудь Ожеро или Бессьера во главе хорошего армейского корпуса и посадил бы Гитлера в лужу».
И, утратив интерес, вернее, испытывая брезгливое чувство к разговору французов, Гога отошел от них. Сегодня напарником он имел нового добровольца. Ни имени, ни национальности его он еще не знал. Обход предстояло делать вокруг резиденции какого-то важного китайца, которому тоже угрожали террористы.