Напарник появился. Это был высокий молодой человек евразийского типа, из тех, кого обобщенно называли португальцами, хотя сами они считали себя англичанами, французами, немцами, — смотря по тому, какой национальности был отец. Матери же у всех таких метисов были китаянками.
Гога шел за старшего, и напарник, назвавший себя Морисом (фамилию Гога не разобрал), козырнул ему по всей форме. Французы и от добровольцев требовали дисциплины и соблюдения субординации. Гога, хорошо знавший французский, английский и русский языки, свободно болтавший по-китайски и умевший с грехом пополам объясниться по-японски, оказался для них очень полезным человеком. Ему поручались при дежурстве субинспекторские функции и даже соответствующие лычки на рукав нашили, чем сам Гога был немало смущен. Среди добровольцев преобладала молодежь, но были люди и в возрасте, солидные, занимавшие видное положение у себя на службе. И вот теперь они на время дежурства попадали под его начальство. Тут-то Гога обнаружил, что командовать не любит. Не по душе ему было приказывать так же, как беспрекословно подчиняться. Не было в нем военной жилки. И как раз именно эта черта характера — несклонность подчиняться не рассуждая, подвергла его в ту ночь серьезному испытанию.
Морис Батлер — такова оказалась фамилия напарника с британским паспортом — воспринимал свое участие в охране концессии легкомысленно. Ему нравилось носить красивую форму, иметь при себе пистолет, нравилось, когда ему козыряли низшие чины регулярной полиции, но трудно было представить, что он может вступить в перестрелку с террористами и уж тем более попытаться воспрепятствовать проникновению на концессию японской воинской группы. Несерьезный это был человек — Гога сразу его раскусил.
Зато именно от него — люди такого типа обычно бывают всезнайками — Гога узнал поразительную новость: охранять они сегодня будут Ван Цзинвэя!
Этого еще не хватало! Предатель Ван Цзинвэй, только что исключенный из гоминьдана, несколькими неделями раньше бежавший из неоккупированного Китая, безуспешно пытался склонить к переходу на сторону японцев генерал-губернатора провинции Юнань — Лун Юня, с тем чтобы, произведя переворот, образовать в тылу, в двух огромных смежных провинциях, Юнани и Сычуани, капитулянтское правительство. Нигде, ни в чем не преуспевший Ван Цзинвэй позорно бежал в Гонконг. Но и там британцы отнюдь не восторженно встретили его, и он неожиданно объявился в Шанхае, где давно владел большим домом на французской концессии. В нем он теперь и обосновался, к явному неудовольствию французов, которые, однако, запретить ему жить в собственном доме не имели права. Не было на то у них юридических оснований, поскольку судебное преследование против Ван Цзинвэя китайским правительством не возбуждалось.
Меньше чем через четверть часа Гога и Батлер подъехали на мотоцикле к двухэтажному особняку колониального типа, стоявшему среди обширного, хорошо ухоженного сада. Уже цвели магнолии и крупные, белые цветы их с мясистыми лепестками и желтым, опушенным густой пыльцой пестиком, источали назойливый, сладкий аромат, вызывавший, если долго его вдыхать, головную боль.
У наглухо запертых ворот перед Гогой вытянулся сержант-китаец, в отсутствие европейца — старший по охране. Он протянул свою служебную книжечку, в которой Гога сделал отметку: пост проверен в такое-то время, сержант № 419 на месте, несет службу исправно.
— Где еще посты? — спросил Гога по-китайски, но сержант ответил хотя и на ломаном, но французском.
Как полагалось по инструкции, Гога спешился, оставил мотоцикл перед воротами (если за домом наблюдают террористы, в чем можно было не сомневаться, пусть видят, что в охране участвуют европейцы) и, сопровождаемый Батлером, двинулся по тротуару в западном направлении. Сад за оградой был ярко освещен прожекторами, специально установленными французами, но в доме все окна, за исключением одного, углового, на втором этаже были темные.
«Невесело ему живется, — злорадно подумал Гога. — Небось не окружен избранным обществом и преданными сторонниками».
Тут мысли его круто повернулись, и он подумал: «Но я-то, я! Какого черта я охраняю эту сволочь? Убьют его — туда ему и дорога. Зачем французам надо так беспокоиться о его безопасности?»
И Гога испытал желание, чтоб именно сейчас, в эту минуту было совершено нападение. Он, Гога, и пальцем не пошевельнет, а там — будь что будет. Что с него спросишь? Он дилетант, растерялся, мол… Все поймут правильно… А вдруг подумают, что он просто струсил?