Бонишон слушал и ушам своим не верил: грозный лейтенант Бланше, даже мысль о котором вызывает трепет у старых служак, в том числе у самого Бонишона, восемнадцать лет беспорочно прослужившего в полиции концессии, снисходит до объяснений с мальчишкой-иностранцем, готовым бросить добровольно принятые на себя обязанности только потому, что ему, видите ли, не хочется охранять Ван Цзинвэя! Как будто не все китайцы одинаковые бестии, и черт бы их всех взял вместе взятых!
Но старший инспектор Бонишон напрасно удивлялся. Он не знал, что только к лейтенанту Бланше за последние два дня поступило восемь запросов от чинов вспомогательной полиции, и всё по тому же поводу: никто не хотел охранять Ван Цзинвэя, эту самую одиозную фигуру китайской политической жизни того периода. В директорате французской полиции не на шутку встревожились: если брожение умов среди чинов вспомогательной полиции не уляжется, самому существованию этого нужнейшего формирования создастся угроза: разойдутся добровольцы.
Назавтра старший инспектор Шарлё — пожилой человек, в очках больше похожий на лектора университета или бухгалтера солидного учреждения, чем на сотрудника полиции, — очень вежливо принял Гогу и, сразу взяв доверительный тон, но тщательно выбирая слова, разъяснил:
— Ваши чувства, мсье Горделов, делают вам честь. — (Гога вспомнил, что когда-то почти точно такие слова слышал от ректора.) — Поверьте, я сам их разделяю. Но вы упускаете из виду одно важное обстоятельство. Кому было бы выгодно, чтоб с лицом, о котором идет речь, что-нибудь случилось? Только тем, кому он намеревается служить. Они в таком случае получили бы возможность во всеуслышание, и при этом не без основания, заявить, что власти территории, на которой это произошло, не в состоянии обеспечить порядок и безопасность ее жителей. Тому, что следует за такими заявлениями, мы все являемся свидетелями. Конечно, у властей данной территории достанет мужества и решимости оказать сопротивление. Но предположим худшее: им удалось завладеть хотя бы на короткое время данной территорией. Что стало бы тогда с теми видными резидентами той же самой национальности, что и столь несимпатичная вам фигура, которых уже и вы и я считаем достойными защиты и покровительства?
Старший инспектор Шарлё тонко улыбнулся, этой улыбкой выражая уверенность, что имеет дело с человеком, способным понимать недосказанное. А Гога внутренне восхитился подобным умением сказать все, что надо, не произнеся ни одного слова, которое могло бы быть обращено во вред говорящему и той стороне, которую он представляет. «Вот что значит дипломатический язык! — подумал Гога с почтением. — Недаром его назначили иметь дело с прессой!»
Но я-то хорош! Простофиля, да и только. Мне все нужно черным по белому, а умения вникнуть в сложность ситуации, в переплетение противоречивых интересов — никакого. Да, кончить курс в университете — это еще только начало, отнюдь не конец. Хочешь что-то понимать, учись, учись и учись беспрерывно, слушай умных и опытных людей и, главное, не выноси скоропалительных решений.
— Вы поняли нашу позицию, мсье Горделов? — между тем спросил старший инспектор Шарлё, со всей присущей французу любезностью, которой он как бы расплачивался с Гогой за недостаток любезности со стороны Бланше.
— Вполне, мсье Шарлё.
Они обменялись дружеским рукопожатием.
ГЛАВА 2
Дежурство на участке Фош, так кстати пришедшееся на вечер того дня, когда Гога узнал о судьбе Чехословакии, действительно помогло ему немного отвлечься и вывело на некоторое время из состояния обостренной угнетенности. Он чувствовал себя кому-то нужным, он делал какое-то дело, совсем небольшое, но правое, и это смягчало душевную боль, вызванную сознанием своего бессилия перед совершающимся злом.
Зло побеждало, зло находилось в наступлении как здесь, на крайнем востоке Азии, так и в Европе. Его потоки перехлестывали непрочные барьеры справедливости и разума, а кое-где и крушили их. Однако там и здесь на пути этих потоков вставали разрозненные, но стойкие препятствия, которые если и не в состоянии были остановить злобный вал, все же не давали ему залить и покрыть окончательно всю поверхность жизни. Так прибой разбушевавшегося моря накатывает и заливает прибрежную полосу суши, но где-то в тылу его мутных валов торчат острые неподатливые кончики скал, напоминая, что и там есть земля, и что они только потому удерживаются, не сломленные стихией, что основа их глубоко ушла в твердую почву и подпирается ею.
Как-то в конторе Гогу вызвали к телефону.