Гога стоял, наблюдал за работой нижних чинов, и хотя в присутствии европейца они начали проявлять повышенное рвение и обыскивали почти каждого проходящего, Гога делал вид, что недоволен их действиями.
Назначенный час приближался. Через несколько минут должны появиться те, кого предстоит пропустить. На случай их опоздания Гога заранее, еще в участке перевел свои часы на десять минут назад, чтоб иметь запас времени.
Еще через пять минут Гога, сделав вид, что потерял терпение от нерадивости низших чинов, сам стал обыскивать некоторых прохожих, якобы казавшихся ему особенно подозрительными. Этого от европейских чинов — безразлично, кадровых или добровольцев — никто не требовал, но и возражений подобное рвение вызвать, конечно, не могло.
К сожалению Гоги, поток проходящих через контрольный пункт все редел, и сейчас они шли только время от времени. Все знали, что улица закрывается ровно в одиннадцать вечера и кому надо было пройти на концессию, сделали это заблаговременно.
Наконец без трех минут одиннадцать со стороны зоны показались двое. Оба были в синих халатах, которые носят простолюдины, хотя молодой имел вид вполне интеллигентный. Второй — крепыш средних лет с широким лицом — походил на крестьянина или рабочего низшей квалификации. Чуть ближе их, с другой стороны ярко освещенного перекрестка, приближался, не имевший по виду к ним отношения, юноша в белой куртке с большим коробом мороженщика.
Не доходя до контрольного пункта шагов десяти, более молодой из двух шедших вместе остановился, нагнулся и стал завязывать шнурок. Второй тоже остановился и положил ему руку на голову. Это был условный знак: они! У Гоги екнуло сердце — теперь не оплошать! Внутренне подобравшись, Гога строго сказал тонкинцу, указывая на мороженщика:
— Отведи-ка его в сторону и хорошенько обыщи!
И потом, обращаясь к Батлеру, уже совсем другим тоном, добавил:
— Проследите, Морис, чтоб он хорошо проверил ящик. В таких часто проносят оружие.
Батлер охотно направился выполнять приказание. Это было, с одной стороны, не опасно, с другой — интересно. Как раз в этот момент подошли двое других. Но оставался еще китаец-полицейский. Гога демонстративно взглянул на ручные часы и крикнул ему сердито:
— Ну, чего стоишь? Подтаскивай козлы. Пора закрывать. А вы чего стоите? — стараясь, чтоб голос его звучал неприязненно, прикрикнул Гога по-китайски на двух подошедших. — А ну, руки в стороны!
Молодой китаец, сделав как было приказано, настороженно и пытливо вглядывался Гоге в лицо, но внешне был спокоен. Гога провел руками по его бокам. С каждой стороны у китайца явственно прощупывалось по пистолету. Встретившись с ним взглядом, Гога подмигнул, глаза того засветились затаенной улыбкой. Усиленно пошуровав по его спине, груди и животу, где не было и не могло быть оружия, Гога резко гаркнул:
— Проходи! — Проделав ту же процедуру со вторым (и у того было по пистолету под мышками), громко, чтоб Батлер слышал, приказал полицейскому-китайцу: — Всё! Больше никого не пропускаем!
В это время Батлер возвращался от своего мороженщика.
— Ну, что у него там?
— Да ничего, — разочарованно махнул рукой Батлер.
— Я вам советую, Морис, никогда при обыске не стоять вплотную к обыскиваемому и прямо перед ним. Оружие у него может оказаться в рукаве, и он выпустит вам пулю прямо в живот. Такой случай был на участке Жоффр. Надо держаться сбоку и чуть-чуть сзади, подстраховывая того, кто обыскивает.
Необычайный подъем ощущал Гога в эти минуты. Он был горд собой (а это чувство так редко доводилось ему испытывать, и оно так было ему нужно особенно в эти недели острой неудовлетворенности собой). Как жаль, что о его сегодняшнем приключении (эх, не то слово! Но какое другое будет правильным?) нельзя никому рассказать: ни Коле Джавахадзе, ни Жорке Кипиани, ни Коке. Может быть, маме или Владику? Нет, Владик слишком молод, он может поделиться с Сико, а что знает Сико, знает весь город. Маме? Та, конечно, тайну сохранит, но это ее очень обеспокоит и, однажды потеряв уверенность в безопасности сына, уже не успокоится. Нет, не надо тревожить маму, ей и так несладко после смерти отца. Да и несолидно как-то. Ведь то, что он совершил сегодня, никакой не подвиг — просто мужской поступок.
Но душевный подъем продолжал клокотать в нем, он чувствовал прилив энергии. Вот такое бы настроение, когда будем играть с итальянцами!
Легко и весело довел он до конца свое дежурство, составляя разительный контраст с растерянным Батлером, который все не мог прийти в себя от полученного предостережения.