— Да, правильно. Знаешь, и мне надо записаться. Как это делается?
— Очень просто. Зайди в секретариат на Рут Фрелюпт — и все. Ну и справки от доктора принеси, что у тебя нет порока сердца, ты психически нормален и не подвержен эпилепсии.
— Только и всего?
— Только и всего.
— Да бросьте вы! Нашли о чем говорить, — вмешался Кока. — Лучше занимайте девушек. А ты, — обернулся он к Гоге, — опоздал к хорошему номеру. Канкан был. Знаешь, как отрывали?
— Да? — Гога искренне огорчился. Канкан в хорошем исполнении он бы с удовольствием посмотрел. — Какая группа?
— Девчонки Грюбеля. Класс!
— И его дочка тоже танцевала? — Гоге нравилась эта высокая, белотелая, пышная блондинка.
— А как же!
Оркестр снова заиграл, и все, кроме Кипиани, пошли танцевать. Нелли (все-таки Нелли, а не Долли) танцевала очень легко, держалась непринужденно, и компания ее была приятна. Не приходилось придумывать темы, чтоб поддерживать беседу, она сама охотно болтала и при этом не порола большой чепухи.
Джаз замолк, танцующие пары разошлись по местам, и Серж Эрмолл, подойдя к микрофону, торжественным голосом, будто сообщая, что сейчас выступит Карузо, объявил:
— Леди и джентльмены! Предлагаем вашему благосклонному вниманию «Аргентинское танго». Исполняют Дженни Фрост и Мануэль Родригес!
Как недавно у «Фаррена», в зале почти совсем погасили свет и на танцевальную площадку пал дымный луч прожектора, в центре которого, непонятно откуда появившиеся, неподвижно застыли два стройных силуэта: женский и мужской. Оба были в черном, одеты строго и выдержанно. Родригес, видимо, действительно был Родригесом, то есть, всамделишным испанцем или аргентинцем. Высокий, тонкий в талии и широкий в плечах («Вот такую бы фигуру иметь!» — вздохнул Гога), он не был красив, но смуглое лицо с длинными бачками и плотоядная улыбка большого, крупнозубого рта делали его несомненно весьма привлекательным для женщин, любящих подобный тип.
Зато его партнерша была так хороша, что у Гоги, и не только у него одного, перехватило дыхание: высокая, с удивительно гибким станом и длинными ногами — под стать партнеру, — она была вызывающе красива: черные, блестящие волосы тяжелой, крупно вьющейся копной падавшие на плечи, прямой нос с тонко вырезанными крыльями, в меру крупный и яркий рот и, главное — диковатые (так, во всяком случае, показалось Гоге), зеленые, словно электрические искры, глаза. И при том очень светлый и нежный цвет лица и шеи — единственного, что у нее было открыто. Впрочем, открытой из-за разреза на платье и немного выше того места, где кончался черный, ажурный чулок, у нее оказалась и нога, но это стало заметно только во время танца.
Ннда… Прав был Кока, ничуть не преувеличивал, когда расписывал Дженни Фрост. Кто она? Судя по фамилии — американка, но мать, вероятно, у нее испанка. В Калифорнии много таких. Счастливый Родригес!
Выведенный из равновесия Гога не столько смотрел на танец, сколько на Дженни Фрост. Таких красивых женщин Гога еще не видел, так ему, во всяком случае в те минуты, казалось. И притом Дженни Фрост ему кого-то напоминала. Кто-то из его знакомых был на нее похож. Отдаленно, конечно. Куда им всем, даже Лиде Анкудиновой!
Разве что Ганна Мартинс выдерживала сравнение, но Ганна совсем иная категория, иная сфера.
Танцевали они хорошо, с чисто испанской изысканной и вместе с тем вызывающей грацией, ритмично, темпераментно, сохраняя умеренную дозу эротики, без которой немыслимо танго, но вполне пристойно.
Танец заканчивался. Родригес, все с той же плотоядной улыбкой смотря прямо в глаза партнерше, опустил ее навзничь к себе на колено. Лицо Дженни Фрост оставалось серьезным и неприступным, и это составляло некий психологический контрапункт, производивший дополнительное впечатление.
Раздались громкие аплодисменты. Лакей в ливрее вынес и подал танцовщице букет белых гвоздик. Оставаясь в образе, она без улыбки, лишь скупым наклоном головы поблагодарила неведомого поклонника и, отделив один цветок, передала его партнеру. Тот низко склонился, принимая, и картинно поднес к губам. Этот маленький эпизод составлял как бы единое целое с танцем, и Гога понял, что он лишь часть продуманного, хорошо поставленного номера.
— Ну, что я говорил? Мировая баба, а? — нетерпеливо спрашивал Кока так, словно только что сделал Гоге ценный подарок. — А ноги какие? Это же с ума сойти можно!
«Можно!» — мысленно соглашался Гога, но молчал. Ему не хотелось пустым обменом мнениями развеивать впечатление.
Эх, все-таки хорошо быть богатым! Подарить ей кольцо с бриллиантом — не устоит. Забрать ее от этого Родригеса и увезти куда-нибудь: в Париж, в Ниццу, в Майами…