— Эй, парень, очнись! — теребил Гогу со смехом Сергей. — Посмотрите на него! Словно провалился куда-то.
— Не провалился, а воспарил, — поправил Кока.
Гога уже отходил. Он улыбнулся и, повернувшись к двоюродному брату, сказал:
— Да, ты был прав. Мировая эта Дженни Фрост. Мировая… И номер — первоклассный.
Жорка Кипиани тоже не остался равнодушным, хотя и был не в духе. Он уважительно произнес:
— Перовская школа.
— Что? — не понял Гога.
— Школа Перова, говорю.
— Какого Перова? — удивился Гога.
— Как какого? Димки Перова. Что, не помнишь? Есть такой балетмейстер в Харбине.
— При чем тут Перов? — недоумевал Гога.
— Ну, это же его ученица, Женя Морозова. В оперетте у нас танцевала, потом в «Фантазии». Ты ее брата должен знать — Валька Морозов. Тоже красивый парень.
— Позволь, позволь, но ведь Женя — блондинка, — еще споря, но уже понимая, что Кипиани прав, говорил Гога. Ему надо было освоиться с неожиданным открытием, привыкнуть к мысли и определить, доволен он или нет, что эта ослепительная красавица оказалась не калифорнийской американкой, не испанкой, а просто его, Гоги Горделова, знакомой харбинской девочкой Женей Морозовой, с которой он когда-то катался на качелях на даче Бычковых в Эрценцзянцзы. Как сон, мелькнуло то время — и вот он, уже кое-что знающий о жизни, уже немало вкусивший и от ее сладких, и от ее горьких плодов, взрослый человек, сидит в самом дорогом кабаре одного из величайших городов мира и смотрит на нее — зрелую женщину, яркую, как невиданный экзотический цветок.
И желая выгадать время, чтоб собраться с мыслями, Гога повторил:
— Но ведь Женя Морозова блондинка. Я ее с детства знаю.
Жорка Кипиани сделал страшные глаза и слегка хлопнул его по лбу:
— Ты, голова! Что, покрасить волосы трудно? Она уже давно перекрасилась. Ей этот цвет очень идет. Еще когда в «Фантазии» работала… Отбою от мужиков не было.
«Но почему такой псевдоним? — думал Гога. — А впрочем, Женя — Дженни, простой перевод с русского на английский. А Фрост?.. — Тут Гога уже сам хлопнул себя по лбу, правда лишь мысленно. — Фрост по-английски — мороз. Как просто и как банально: Женя Морозова — Дженни Фрост». От ореола экзотической красавицы ничего не осталось. Дженни Фрост сошла с пьедестала, куда вознесла ее неумеренная восторженность Гоги, но от этого не сделалась менее привлекательной. Она стала доступнее, понятнее, ближе.
Когда-то в Харбине, проходя на улице мимо нее — взрослой девушки, танцовщицы кордебалета оперетты, а себя сознавая ничтожным юнцом гимназистом, Гога избегал встречаться с ней взглядом, чтоб не напоминать о детском знакомстве, которое ей совсем не нужно и не интересно. Но теперь положение изменилось. Он как бы догнал ее, оба взрослые, они сейчас на равных («Почти на равных, — мелькнула ехидная поправочка. — Хорошо бы, чтоб тебя на улице ждала собственная машина. Тогда уж совсем на равных были бы». Но Гога сердито оттолкнул от себя эту низменную мыслишку). Можно, не только можно, обязательно нужно напомнить о прежнем знакомстве, возобновить его.
Может быть, еще вчера Гоге недостало бы смелости, но сегодня, после эпизода на границе концессии и удовлетворения собой, которое он продолжал испытывать, Гога, не колеблясь ни минуты, вырвал листок из записной книжки и, достав из кармана авторучку, быстро набросал:
«Здравствуйте, Женя! Не уверен, помните ли Вы меня. Я — Гога Горделов, дача Бычковых, Эрценцзянцзы. Вы разрешите подойти к Вам?»
Гога подозвал официанта и, указав на полускрытый от зала колонной столик, за которым, переодевшись после номера, только что уселись Женя и ее партнер, а еще раньше находились две девушки из группы Грюбеля, велел передать записку.
Кока и Сергей с удивлением наблюдали за непривычно уверенными действиями обычно чрезмерно щепетильного и застенчивого Гоги. Таким они его еще не видели.
А Гога наблюдал за Женей. Прочтя записку, она обернулась к залу, даже слегка высунувшись из-за колонны, спросила о чем-то официанта и, выслушав его ответ, прошлась взглядом по ближним столикам, в том числе и по тому, за которым сидел Гога. Она явно не узнала его и обратилась к Родригесу с улыбкой. Тот сидел к Гоге спиной, и не видно было, как он реагировал на слова партнерши. Потом Женя взяла карандаш, протянутый ей официантом, и быстро черкнула что-то на Гогиной записке.
Официант принес бумажку. На ней крупным, размашистым почерком стояло лишь одно слово: