Сейчас они были за столиком одни. Родригес, не понимавший по-русски и не желая вообще быть лишним, куда-то отошел, девушки пошли переодеваться к очередному номеру.
— Бог с вами, Женя, что вы говорите! — точно так, как она и ожидала, отреагировал Гога.
Эта простодушная горячность лучше всякого комплимента льстила Жениному самолюбию, и хотя, по инерции прошлых отношений, она все же не воспринимала Гогу вполне как мужчину, ей не могло не импонировать его откровенное восхищение. «Какой милый мальчик!» — думала она.
— Вы находите, что я неплохо выгляжу? Мне идут черные волосы? — опять же наперед зная ответ, спрашивала Женя.
— Дух захватывает!
Таких слов она все же не ожидала. «Сколько в нем темперамента!» — и, впервые взглянув на Гогу уже как на мужчину, поняла, что, пожалуй, он мог бы ей понравиться… если б чуть постарше был. Ну, хотя бы ее ровесником. Гога перехватил ее взгляд. Оттенки возникшего в ней настроения были ему недоступны, но главное он уловил: она смотрела на него так, как смотрела когда-то на Толю Бычкова. «Неужели возможно?»…
За столиком установилось молчание — очень значительное для Гоги, не оставлявшее равнодушной и Женю. Она сама недоумевала: что в этом вынырнувшем из детства человеке импонирует ей? Ну, внешне он недурен, но есть многие куда лучше. Мало ли красивых мужчин было в ее жизни? Умен? Может быть, и умен, но, во-первых, ум его пока ни в чем не проявился, а во-вторых, Женя достаточно пожила, чтоб сознавать: не за ум влюбляется женщина в мужчину. Ее влечет только сила. Сила того влечения, которое он испытывает к ней и которое сам в ней вызывает. Все остальное — литература, тургеневские романы. И вот именно эту силу Женя безошибочно ощущала в Гоге и почувствовала, что почва заколебалась у нее под ногами. Это длилось всего минуту-две, но за это время она, по привычке говорить то, что думает, и поступать, как хочется, успела сказать:
— А все-таки надо отметить нашу встречу. Мне скоро одеваться к номеру. Вы дождитесь меня и, если хотите, можно поехать на часок в «Джессфильд-клуб» или «Аризону». Не возражаете?
Вопрос был праздный, Женя сама понимала это, просто ей хотелось услышать еще какую-нибудь пылкую реплику.
— И вы еще спрашиваете? — и потом, испугавшись, не забыл ли он о важном обстоятельстве, с наивностью ребенка, боящегося, как бы у него не отняли конфету, Гога спросил: — А ваш партнер не будет ничего иметь против?
— Он только мой партнер по танцам, больше ничего, — ответила Женя очень спокойно и естественно. Это была правда, но не вся правда. Женя и сама не знала, почему ей нужно было скрыть от Гоги, что раньше, еще в Тянцзине, Родригес был для нее отнюдь не только партнером по совместным выступлениям.
«Что мне этот Гога Горделов? — спрашивала себя Женя с досадой. — Ревнивый любовник? Муж? Чего мне бояться?» И сама же отвечала: «Я и не боюсь. Я свободный человек, что хочу, то и делаю. А он славный мальчик, видимо, неплохо устроен. С ним можно будет иногда провести время, потанцевать где-нибудь в свободный вечер. И больше ничего. Бывают такие пустые вечера, когда хочется просто по-хорошему посидеть в кафе, поговорить по-русски о чем-нибудь близком, интересном, сходить в кино или послушать цыган. И не ждать, что кавалер непременно будет добиваться тебя. Это так надоело. Какая-то вечная война, в которой то успешно отражаешь натиск, то сдаешься. Война, которая не может быть выиграна».
Но, раздумывая об этом в ожидании своего номера, Женя понимала, что сама себя ведет по неверной тропе, убеждая, что с Гогой будет как-то иначе, чем со всеми. Все будет так же. Какими глазами он все время смотрел на нее, не пытаясь даже скрыть свое восхищение. Отнюдь не платоническое… Ведь именно этим, не высказанным до конца, но столь очевидным напором он и побудил ее проявить инициативу.
Ну и что? Ну и предложила, ну и поедем, посидим, потанцуем. А потом он проводит меня домой. И все. Ничего больше. То состояние, когда, встретившись с Гогой взглядом, она заколебалась, уже прошло, и Женя была уверена в себе.
В «Джессфильд-клубе», на удивление, народу было немного и удалось получить уютную ложу на достаточном удалении от оркестра. Впрочем, грохота здесь и не предвиделось — оркестр состоял из беженцев из Австрии и Германии и был по-европейски негромким: пианино, скрипка, саксофон, гитара и ударные. Как водится у хороших музыкантов, каждый играл еще на чем-нибудь: саксофонист иногда брал кларнет, гитарист умел играть на скрипке, скрипач становился за контрабас, а ударник мог заменить пианиста, так что на однообразие музыкальных номеров сетовать не приходилось.