За баром, как всегда, царила Лида Анкудинова, с ней работали еще четыре девушки.
«Какая она сегодня блеклая, — подумал Гога. — Нездорова, что ли?»
Лида издали улыбнулась Гоге, и, когда увидела, с кем он, лицо ее выразило почтительное удивление: уж если Дженни Фрост не брезгует его компанией, значит, он чего-то стоит.
— Что будете пить? — обратился Гога к своей спутнице.
«Вот сейчас я бы выпила шампанского», — подумала Женя, но пожалела Гогу и спросила:
— А вы что будете?
— Я здесь обычно пью коньяк с лимонадом, — ответил Гога тоном завсегдатая, — у них коньяк очень приличный.
— Ну и я буду коньяк с лимонадом.
Они выпили, официант повторил, но Женя больше почти не пила.
— Я не люблю много, — объяснила она. — Когда у меня хорошее настроение, мне и трезвой хорошо. А когда плохое, опьянение не помогает.
— А у вас сейчас хорошее настроение?
— Ну, конечно! Как же ему не быть — встретила друга детства.
«Только не друга, только не надо дружбы!» — с комическим страхом думал Гога, вспоминая совет Вертинского: «Никогда не устанавливайте с женщиной, с которой хотите быть близки, дружеских отношений. Нет ничего труднее, чем, числясь в ранге друга, заставить женщину посмотреть на себя как на мужчину. Уж лучше поссорьтесь с нею, вызовите ее гнев. Помириться будет куда легче». И в духе этого наставления Гога полушутливо заметил:
— Мы не были друзьями. Мы были врагами.
— Ну уж тоже, скажете!
— Правда-правда! — выскочило у него откуда-то детское выражение. — Я ревновал вас к Толе Бычкову.
— Неужели?…
Она задумалась. Гога вызвал из глубоких недр памяти давно забытую тень детства. А впрочем, почему странно? Он и сам явился из туманного Зазеркалья той ее прежней жизни, о которой она уже давно и жалеть перестала, как невозможно долго вспоминать приснившийся сон, каким бы приятным он ни был.
А Гога все говорил, рассказывал, что однажды видел, как она целовалась с Толей Бычковым на малиновой аллее, и, придя в негодование, хотел тут же рассказать обо всем ее брату, Вальке.
— А «всего» и не было! — со смехом объявила Женя. — Только то, что вы видели. Ах, нехороший мальчишка, еще и подсматривал! — И тут же в своем обычном стиле, с резко изменившимся настроением, добавила: — А ведь могло быть и больше, будь он посмелее.
Женя тряхнула головой совсем так, как делала это в те далекие годы. Сейчас перед Гогой снова была Женя Морозова, озорная, вызывавшая смутные, тревожащие ощущения золотоволосая девочка его детства, а не ослепительная дива полусвета с копной антрацитово-черных волос, звезда ночной жизни «Дальневосточного Вавилона» — Дженни Фрост. И он снова почувствовал себя не опытным покорителем женских сердец (каковым на самом деле и не был, но хотел себя считать), а влюбленным мальчишкой: неуверенным, теряющимся от взгляда ее тигрино-зеленых глаз и от манеры в разговоре рубить с плеча. «А ведь могло быть и больше!» — так только Женя Морозова могла сказать!
И Гога подумал: «Куда мне до нее! Она и сильнее, и умнее, и опытнее меня». И он сразу утратил всю свою уверенность и апломб, порожденные удачным вечерним эпизодом с китайцами.
И еще он почувствовал, что первое за вечер упоминание о Валентине разом перевело их отношения в иную плоскость. Как можно смотреть с таким вожделением на женщину, мечтать о близости с ней, когда ее брат — твой друг? Да, но ведь была же Зоя, и ты не посмотрел, что она сестра Сергея? Нет, там совсем иное. Сергей прекрасно осведомлен о Зоином образе жизни и смотрит на это спокойно. Ему было абсолютно безразлично и тогда, когда отношения сестры с его приятелем не могли больше быть для него тайной. Ведь Зоя сама не находила нужным их очень скрывать.
Совсем другое дело — Валентин. И его отношение к тому, как складывается жизнь сестры, — совсем другое. Теперь, когда Гога задумался об этом, ему многое стало понятно в поведении Валентина: и то, что он остановился у него, а не у каких-то Жениных знакомых, что никогда сам не упоминал о сестре, что избегал рассказывать, как ему удалось так удачно и быстро устроиться на работу, и что в последнее время — как раз тогда, когда в Шанхае начали выступать Дженни Фрост и Мануэль Родригес — совершенно исчез из виду, хотя знал новый адрес Гоги.
Примерно о том же думала и Женя.
До того момента, пока не было упомянуто имя брата, она, хотя и чувствовала себя хозяйкой положения, отнюдь не была уверена, как поступит.