— Спокойно! На три паса! Рраз, два…
Третий шел к нему. Сжав зубы и весь подобравшись, чтоб выпрыгнуть повыше, он разбежался, вложил всю силу в прыжок и резко послал мяч прямо в ноги стоявшему в центре Чевенини:
— На, держи!
Гога сам не знал, кому адресовал свой возглас: итальянцу или Жаклин. Чевенини не успел среагировать, и мяч ударился о землю: гейм! 19:17. Это был рекордный счет, и зал, забыв, кто за кого, разразился аплодисментами по адресу обеих команд.
Во время перерыва Гоге предстояло принять нелегкое решение. Двое в команде были сегодня явно не в ударе: Кипиани и Церодзе. Поскольку в запасе находился только один игрок — Гогичайшвили, предстояло решить, кого из двух снять. Тут сомнений не было: вывести запасного вместо Кипиани — значит опять остаться только с двумя нападающими.
— Кто отдохнет? — спросил Гога.
— Я, — сказал спокойно Васо Церодзе, вытирая пот. — Джаяни должен остаться, у него сегодня игра идет. У тебя тем более.
Наступила недолгая, но нелегкая пауза.
— Ну что ж, пожалуй, ты прав, Васо, — в тоне Гоги слышались и облегчение, и благодарность. И, повернувшись к Гогичайшвили, он сказал: — Разогрейся, Ираклий, будешь играть.
Тот чуть побледнел, но глаза его из-под густых черных бровей вспыхнули радостно.
— Да, и вот что еще, ребята, — сказал Церодзе. — Надо каждый раз ставить блок этому… номеру третьему. Капитану. А то он в конце партии разыгрался.
— Да черт его знает, как ему ставить! — откликнулся недовольный собой Кипиани. — Никак в темп попасть не могу.
— Его дайте мне! — сказал Гога таким тоном, будто хотел добавить: «Я ему сейчас голову оторву!» — Расстановку изменим.
Раздались голоса, выражавшие сомнение в целесообразности такой меры. Доводы звучали справедливо, но Гога был не в состоянии совладать с собой: он должен хотя бы через сетку помериться с ним силами и рассчитаться.
— Вот посмотрите, я его съем, — уверенно и с такой мрачной решимостью произнес Гога, что многие поколебались. К тому же Гогу поддержал присутствовавший тут же Карцев.
— Пусть Гога играет против него. У Гоги получится.
Так и решили.
Послышался свисток судьи, вызывавшего команды на площадку.
— Не спешите, ребята, пусть они раньше станут, а мы потом, — предупредил Гога и обернулся к Джаяни: — Ты меня подстраховывай на случай, если он бить не будет, а обманет. А мы с тобой, — эти слова были обращены к Гогичайшвили, — когда он выйдет на первую позицию у сетки, как только подача будет произведена, рокируемся. Ты меня понимаешь? Ну, местами меняемся: ты — на мое, я — на твое.
Гогичайшвили кивнул головой, но не особенно уверенно, и Церодзе, показывая руками, кто где стоит, объяснил ему дополнительно замысел Гоги, который сам вполне одобрял. Но для того, чтобы этот маневр успешно осуществить, требовалась синхронность действий, а ее-то как раз команде недоставало: ведь комбинация с рокировкой у сетки не была отработана заранее, а родилась на месте. Поэтому проход Вахтанга Лабадзе вдоль передней линии не дал грузинам преимущества. К тому же итальянцы тоже ввели нового игрока: рослый, мощный № 12-й выпрыгивал высоко и наносил удар по мячу с высшей точки. Заблокировать такой удар было трудно. Правда, два раза Джаяни и один раз Гога сумели не только принять мячи после его ударов, но даже дать приличный пас — и уж тут Вахтанг Лабадзе не сплоховал. Но и у итальянцев Маинетти — вратарь футбольной команды — творил чудеса на задней линии.
Перелом наступил, когда Чевенини и Гога вышли к сетке. Гогичайшвили наконец разобрался, что от него требуется, и действовал безошибочно. Только одно очко с первой позиции удалось Чевенини добавить к счету своей команды, а дальше последовала серия удачных блоков, которые ему ставил Гога, и команда «Святого Георгия» начала набирать очко за очком.
Чевенини был сам не свой. Ему бы взять тайм-аут, передохнуть, успокоиться, попытаться трезво оценить складывающуюся обстановку и, перестав играть напролом, перейти к обманным ударам. Но он был капитан, признанный лучший игрок, единственный офицер среди членов команды и привык к никем не оспариваемой ведущей роли. И он колотил и колотил по мячу, вкладывая в удар всю силу, и сила эта обращалась в пользу противника: мяч с удручающей закономерностью опускался у него за спиной, и даже великолепный Маинетти со своей поразительной реакцией был бессилен что-либо сделать. Ведь мяч после удачно поставленного блока стремителен и непредсказуем. Да еще этот проклятый georgiano каждый раз нагло улыбается ему прямо в лицо. Чевенини еле владел собой.