— Пррошлый рраз я прросил вас зайти вече’ом, а вы не зашли, — заговорил Вертинский укоризненно. — Вы мне были нужны.
Гога вспомнил день, когда он в поисках Жорки Кипиани метался между Грузинским обществом, «Ренессансом» и «Дидис» и действительно обещал Вертинскому зайти попозже, но, переполненный другим настроением, не сдержал слова.
— Вы простите меня, Александр Николаевич, я забыл. Не хочу врать — просто забыл. Такие у меня были обстоятельства.
— Пррощаю и рразрешаю ррабу Божию Гео’гию тяжкие п’ег’ешения его, — с пафосом возгласил Вертинский уже в тоне привычной игры, — буде вп’едь оный от’ок подобного сове’шать не вознаме’ится.
И тут же, снова переходя на серьезный тон, продолжил:
— Вот что, Гога: я ррешил дать конце’т в костюме Пьерро. Все меня об этом прросят. А вы как заст’ельщик несете главную ответственность. Ну и отдувайтесь. — Вертинский положил перед Гогой листок бумаги и добавил: — Вот, пишите пррогррамму.
И видя, с какой радостной жадностью Гога схватил карандаш и не задумываясь начал писать названия старых, еще дореволюционных песен, строго сказал:
— Эээ, батенька, да вы, я вижу, с зарранее обдуманным наме’ением действуете. Это усугубляет вину. Только одно отделение. Восемь песен и — ни одной больше.
Гога почти не слушал и не отрываясь писал, словно боялся, что если не успеет быстро составить весь список, то Вертинский передумает и вообще откажется от своего намерения.
— Вот. Кончил, — сказал Гога, кладя карандаш и чувствуя себя так, будто пробежал трудную дистанцию, уложившись в рекордное время.
Вертинский протянул руку, взял листок и попробовал читать, но в помещении было темно. Неохотно полез он в карман, достал футляр и надел очки. Первый раз Гога видел Вертинского в очках и первый раз подумал, что ведь ему уже много лет. Сколько? Он точно не знал. Тема возраста была табу в компании артиста. Он был «великим, вечно юным дедом». Безоговорочно…
Вертинский читал вполголоса «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Безноженка», «Пес Дуглас», «Бал Господень», «Попугай Флобер» и кивал в знак согласия. Тут он остановился, подумал немного и, взяв в руки карандаш, вычеркнул одно название, потом другое. Даже не глядя, Гога знал, что он вычеркнул «На смерть юнкерам» и «Кокаинеточку».
— Но, Александр Николаевич, — начал было Гога…
Движением руки Вертинский остановил его:
— Дрруг мой, не п’евышайте своих полномочий. Только восемь, я сказал, а вы тут написали на весь конце’т.
Он снова склонился над листком.
— Ну вот, «Лиловый негрр»… Прравильно. Шесть. Что еще? «Серроглазый корроль»… Вы хорошо выбррали, Гога. А что это? «Классические ррозы»? Вещь более поздняя, но так и быть. Спою. Пользуйтесь моей добрротой!
Чуть в стороне от центра французской концессии, на пересечении пяти опрятных, тихих улиц, густо обсаженных платанами и застроенных уютными особняками, находилась небольшая безымянная площадь и на этой площади — кабаре «Аркадия», лучшее русское заведение этого типа, принадлежащее бывшему полковнику царской армии, не в пример другим сумевшему быстро приспособиться к местным условиям и давно благоденствовавшему.
В «Аркадии» все было на русский лад и все первоклассное: оркестр, составленный из русских музыкантов, хорошая эстрадная программа, превосходная кухня и никаких партнерш для танцев, — этого чисто иностранного явления шанхайской жизни. Сюда приезжали не для того, чтоб танцевать всухомятку под беспрерывно гремящий джаз, а чтобы в спокойной обстановке вкусно поужинать, побеседовать с друзьями, посмотреть и послушать хороших актеров и, между прочим, под настроение, размяться в танце со своей дамой. Здесь же ежегодно устраивались выборы «Мисс Шанхай», уже вошедшие в традицию.
Именно в «Аркадии», в саду, где имелась открытая эстрада, Вертинский и устроил свой концерт в костюме Пьеро — первый и единственный за все время его жизни в Китае. При шанхайском климате давать летом концерт в закрытом помещении невозможно.
Вечер выдался тихий и не очень душный — главная жара была еще впереди. Гоге не пришлось заказывать столик заранее, он был гостем Вертинского. Жил Гога буквально в двух шагах от «Аркадии» и, как это бывает в подобных случаях, пришел позже всех. За столом уже сидели гости артиста на этом вечере. Все они были хорошо знакомы между собой: Ганна Мартинс, Жорка Кипиани, Юрий Карцев и последнее увлечение Вертинского, — Галя Гайченко, милое, беспечное существо без определенных занятий, с безупречной фигурой и простоватым, однако не лишенным привлекательности личиком, которому вздернутый носик придавал своеобразную пикантность. К удивлению Гоги, за столом он не увидел Биби, но она сверкнула ему улыбкой из-за недальнего столика, за которым сидела со своим французским банкиром и еще двумя парами, тоже, по-видимому, французами. Гога давно заметил, что кроме тех, для кого русский язык являлся родным, Вертинского могли слушать только очень интеллигентные французы и китайцы. Остальным недоставало тонкости восприятия.