Бабушка Тереза при упоминании Польши горестно вздохнула. Она, как всегда, пила чай из блюдечка, вприкуску и больше молчала, но слушала разговаривающих внимательно. У Веры Александровны чувства к Польше и России делились поровну, каким-то непостижимым образом не вступая в противоречие даже тогда, когда сталкивались интересы этих двух стран, когда обострялись исконные противоречия двух народов.
— Это англичане, — попытался возражать Гога, больше по привычке, чем из убеждения.
— И французы тоже хороши! Россия спасла их в четырнадцатом году, а они чем отплатили? Тоже союзнички…
Беседа начинала напоминать разговоры, слышанные Гогой еще в детстве. Бывают мнения, которые, раз укоренившись в человеке, прорастают в нем такими мощными корнями, что их не выкорчевать за всю жизнь. Хорошо, когда эти мнения справедливы, но и тогда их неколебимый ствол и густая крона мешают росту других саженцев-мнений, которые засевает в сознании человека неутомимый садовник — жизненный опыт. У Веры Александровны, к счастью, свободное место для новых всходов оставалось, но только для тех, которые не полностью противоречили прежним, а как бы развивали и дополняли их. Сад Веры Александровны состоял из деревьев родственных пород.
Желая быть объективным, Гога попытался еще что-то возразить, но делал это слабо, без внутреннего убеждения. Действительно, чего спорить: мама права. Как это так, великая держава, главная победительница в первой мировой войне дала себя раздавить за какой-нибудь месяц?! А теперь все валят на англичан. Их повадки были заранее известны, о чем вы раньше думали?
«Что же нам — воевать из-за чехов?» — вспомнилась Гоге язвительная реплика, услышанная от сослуживцев в день взятия Праги. «Пусть сами со своими делами справляются!» Да, не думали тогда мюнхенцы, что так обернется дело. Самим со своими делами справляться, оказывается, не так-то просто.
«Я уже начинаю злорадствовать, — оборвал Гога ход своих мыслей. — Это низко, это неблагородно».
Почему-то перед ним возникло лицо отца Жермена. Своими внимательными, умными глазами он смотрел прямо в душу Гоге, безмолвно спрашивая: «Ты провел в наших стенах пять лет. Мы учили тебя наукам, которые ты сам избрал, мы взращивали в тебе семена добра и справедливости. С нами ли ты в эти часы скорби?» «С вами, с вами!» — кричало сердце Гоги.
Гогу неудержимо потянуло из дому, хотелось общения с кем-нибудь, кто разделяет его чувства, но так как он никого определенного не имел в виду, то решил зайти к Горским.
Коки дома не было.
— Кто-то ему звонил, он с кем-то договаривался о встрече, — сообщила тетя Люба.
«Вот кому все — трын-трава, — усмехнулся Гога. — Счастливый человек! Занят своими интересами и в ус себе не дует, а мне до всего дело».
С Любовью Александровной сидеть было скучно, она опять завела свою привычную песню: от Геннадия долго нет писем, как-то он там? Ведь никого близкого возле него нет.
— Ты знаешь, Гога, я очень беспокоюсь за его здоровье, — говорила Любовь Александровна, так же, как говорила при прошлой встрече. — Ведь Манила, пишет Гена, это уже тропики. Там такой жаркий климат.
О том, что столица Филиппин находится южнее тропика Рака, Гога знал и без Геннадия. Он иронически посмотрел на Любовь Александровну, но счел нужным сказать ей несколько утешительных слов:
— Тетя Люба, для слабых легких климат Шанхая — хуже, чем Манила. Уверяю вас.
— Ты так думаешь? — с надеждой и желанием дать себя убедить спросила Любовь Александровна.
— Спросите кого хотите. Там не так сыро зимой, как здесь.
— Правда? — Любовь Александровна выглядела немного успокоившейся, хотя то, что сказал сейчас Гога, слышала не первый раз и от более сведущих лиц, чем племянник.
От Горских Гога прямо по Рут Валлон направился к Журавлевым. Аллочка — уже взрослая барышня, очень стройная, с миловидным круглым личиком — рассказывала, что в конторе, где она служит, хозяин-француз — добродушный, но скуповатый старик сегодня плакал, не скрывая своих слез перед служащими, и ругал англичан.
Ольга Александровна была обеспокоена больше всего тем, как бы дочь не потеряла место.
— Не закроет он свою контору, как ты думаешь, Алла?
— Нет, что ты, мамочка! Мы торгуем с Австралией. Нас война в Европе совсем не затронула.
Михаил Яковлевич, как всегда, молча сосал трубку и пил дочерна крепкий чай без сахара. Дверь на балкон была открыта, и легкое движение воздуха парусом надувало тюлевую занавеску. От нее по комнате беззвучно переползала взад-вперед сетчатая тень. Несмотря на то, что троим было тесно жить в одной комнате, у Журавлевых было очень уютно, и Гога, после треволнений этого дня, чувствовал себя умиротворенно и покойно. Хотелось неторопливо попивать чай и обсуждать с Михаилом Яковлевичем события и перспективы, но разговор не получался. Журавлев был задумчив и сосредоточен. Он сказал только: