— Сними платье! — приказал он.
Женя молча повиновалась.
— И это тоже!.. И это…
Когда она выполнила все, он сделал шаг к ней, крепко обнял и поцеловал в уже ожидавшие его губы.
Утром Гога счел себя обязанным объяснить причину своего опоздания. Он рассказал ей, как встретил знакомого француза, как они зашли в «Дидис» и там проговорили добрых два часа.
«Он там болтал с приятелем, а я тут ждала, волновалась», — пронеслась у Жени раздражающая мысль и снова придала ей воинственности.
— Ты знаешь, Женечка, он чудесный человек. — Гоге казалось, что такая оценка Буазанте сделает его объяснения еще более весомыми. — И мне так жаль его. Он один из тех французов, кто воспринимает то, что случилось с Францией, как личную трагедию.
Женя слушала его скептически и без большого интереса, но пока ничем не проявляла своего отношения.
— У меня на работе Гриньон — я тебе о нем рассказывал — и другие французы совсем раскисли. Я Гриньона спрашиваю, что он думает о выступлении де Голля, а он говорит: «Откуда я знаю? Может быть, это авантюрист какой-нибудь». Представляешь?
— А кто это — де Голль? — спросила Женя.
— Ну, это французский генерал. Я сам о нем мало знаю. В последние дни, говорят, был заместителем министра.
— Так, может быть, авантюрист?
— Но он призывает французов к продолжению борьбы. Разве авантюрист стал бы это делать?
— Они же проиграли. Подписали там что-то.
— Да, капитуляцию. Но де Голль…
Женя усмехнулась, и усмешка ее была недобрая, что неприятно поразило Гогу. Он остановился на полуслове и вопросительно посмотрел на нее: в чем дело? Или он сказал что-нибудь не так? Меньше всего хотелось сейчас Гоге обидеть Женю. Он был уверен, что если подробно расскажет, сколь важен был вчерашний разговор с Буазанте, Женя его поймет, и все сгладится. На самом же деле он только вновь растревожил ее уязвленное самолюбие. И Женя, которую с первых же минут раздражал этот разговор, потому что, помимо всего, тема нисколько ее не интересовала, проговорила:
— Я тебе удивляюсь, Гога. Ты просто блаженненький какой-то. Тебе больше не о чем думать, как о французах?
В словах Жени звучали и раздражение и насмешка. Особенно покоробило слово «блаженненький». Тут уж и до «дурачка» недалеко. Неужели она действительно считает его таким? Французы говорят, что нет ничего хуже, чем выглядеть смешным. Что ж он — смешон?
Он заговорил недоуменно:
— Но почему? Мне кажется, никого не может оставить равнодушным то, что случилось с Францией. — В тоне Гоги слышались и убежденность, и растерянность. Он совсем не был похож на того решительного, уверенного в своих силах и праве мужчину, который так круто и эффектно обошелся с ней накануне.
И Женя ответила:
— Мне, например, в высокой степени наплевать.
Она понимала, что говорит слишком грубо, что такие слова будут неприятны Гоге, и потому выбрала их.
— Зачем ты так говоришь, Женя, ведь ты так не думаешь.
— Я думаю именно так и всегда говорю то, что думаю. Уж тебе-то это известно! Кого мне бояться?
Это уже был прямой вызов, возвращение на тропу войны, но Гога, не имевший вчерашнего стимула, перчатки не поднял. Он сказал примирительно:
— При чем тут — бояться? Я просто хотел сказать, что не может же тебя не огорчать…
Но Женя вновь не дала ему договорить:
— Совершенно не огорчает. Очень твои французы огорчались, когда мне бывало худо? А мне бывало плохо, ой как плохо.
Подав первые реплики исключительно из желания потягаться с Гогой, досадить ему и хоть в чем-то поставить на своем, она незаметно втянулась в серьезный разговор и почувствовала, что еще немного — и начнет ворошить те пласты своей жизни, которые сама же решила не трогать. Нет, не надо этого, пусть себе лежат там, где покоились все эти годы. Так спокойнее.
А Гога молчал, огорченный.
Ни одна женщина не значила для него так много, не была такой желанной, как Женя, хотя он видел, как мало у них общего и как трудно им понимать друг друга в самых важных вопросах.
Любил ли он ее? Он не раз спрашивал себя, но не знал ответа. Да и кто может ответить точно на подобный вопрос, кто знает, что такое любовь? О женитьбе на Жене он не думал, не из-за ее прошлого, а просто потому, что мысль о браке не приходила ему в голову. У него бессознательно росло ощущение временности своего пребывания здесь. Оно неизбежно должно смениться чем-то постоянным и стабильным. А такой могла быть только жизнь на родине. Там он встретит девушку, с которой соединит свою судьбу до конца дней, иначе Гога брака себе не представлял. Она станет матерью его детей, продолжателей рода Горделава.