Впервые у русской молодежи в Китае заговорила национальная гордость, основанная не на исторической ретроспекции, а на самой что ни на есть горячей современности.
Русский юноша-эмигрант, находившийся даже здесь, в свободном и безопасном Шанхае, на каком-то полутуземном положении, имел все основания мысленно говорить, обращаясь к иностранцам: «Да, вы лучше нас устроены и на этом основании считаете нас неполноценными людьми, вы занимаете командные должности, а мы у вас в подчинении, вы соблазняете наших сестер и жен своим богатством. Но посмотрите на этих людей на экране. Вот они — русские. И ведь это они набили морду японцам, при виде которых у вас поджилки трясутся. А мы такие же русские, как они, мы их братья…»
И Гоге, хотя он комплексом неполноценности перед иностранцами отнюдь не страдал, все же иногда вспоминался тот рыжий британец из телефонной компании, который когда-то сказал ему: «Вы — человек без национальности». Эти слова и тогда показались ему вздором, хотя он не мог не признавать, что какие-то тупо-чиновничьи, формальные основания для них имеются. Но теперь сердцем своим Гога уже обрел родину, он шел к ней неуклонно, и удерживало его от окончательного шага только незнание того, что конкретно надо сделать, чтобы выйти из того бесправного состояния, в котором он пребывал, да инерция прежней жизни с ее сутолокой мелких, но неотложных дел и личные переживания, связанные с Женей. Ему так хотелось, чтобы и она почувствовала свое единство с родиной, чтобы и она одновременно с ним сделала решающий шаг. Но Женя и слушать об этом не хотела.
— Ехать туда? Ни за что на свете!
— Но почему, Женя? Ведь это наша родина. Неужели тебе не надоело вечно чувствовать себя среди чужих? — снова и снова затевал он разговор, надеясь рано или поздно убедить ее в своей правоте.
— Советские мне тоже чужие. Что у меня с ними общего? Какие-то пятилетки, ударники, стахановцы. Вечные чистки.
— Чистки кончились. Сейчас все спокойно. — Это была тяжелая тема, но Гога не хотел уступать. — Шла классовая борьба. Остатки недобитых классов бешено сопротивлялись. — Гога чувствовал, что говорит не своими словами, но собственных не имел.
— И потому надо было уничтожать всех, кто не согласен?
— А что было делать? Если враг не сдается, его уничтожают. — Гога как раз недавно прочитал эту фразу, и теперь в споре с Женей она пригодилась.
Тут ему помогла Женя, с чисто женской непоследовательностью перескочившая на другую тему:
— А как они одеты? Ты посмотри их картины. Это такая серость. Эти их кепки, носочки на женщинах — что за безвкусица? И ведь так одеваются киноартистки, можно сказать, звезды. Просто стыдно. Не то что перед иностранцами, перед китайцами стыдно.
Гога начал раздражаться, тем более что кое в чем признавал правоту Жени: действительно, одеваться можно было бы менее безвкусно. Но он понимал, что согласиться с ней нельзя ни в чем, иначе она ухватится за этот пункт и будет считать себя победительницей в споре, где в главном она неправа. Он заговорил:
— Я удивляюсь тебе, Женя. Неужели тебе не известно, что Россия была отсталая страна. К тому же разрушенная и разоренная шестью годами воины мировой, гражданской… Все приходилось начинать сначала. И посмотри, как много они уже сделали. Сколько заводов построено, какая авиация создана. Советские летчики — лучшие в мире. Ты же читала о перелете через Северный полюс, о беспосадочном перелете в Соединенные Штаты…
— Кому нужны эти полеты? Показуха одна. Ты лучше накорми свой народ досыта. Одень их так, чтоб они на людей были похожи. Чтоб стыдно за них не было!
— Подожди немного. Вот закончится третья пятилетка…
— Да брось ты это! Пятилетка, пятилетка! Повторяешь, словно попугай, а сам толком не знаешь, что говоришь.
Гога взорвался.
— Ты рассуждаешь, как злобная мещанка! Откуда у тебя эта вражда к собственному народу?
— Не ври! — прервала его Женя почти криком. — Не смей передергивать! Я родилась русской и умру русской, но твоих советских я ненавижу. Сколько людей они лишили родины. Кто им дал это право?