Гога помнил разговор, но помнил он и другие слова Жени о Макао. Нет, надо удержать ее от поездки туда. Проклятые деньги, как много от них зависит!
И тут ему пришло в голову одно обстоятельство, о которой он раньше почему-то не думал. У него было отложено 650 долларов на машину. Иметь автомобиль было его мечтой с детства, и сейчас мечта была близка к осуществлению. Он уже приценивался и выяснил, что подержанную, но в хорошем состоянии спортивную машину второго класса, что-нибудь вроде «плимута» или «доджа», можно купить долларов за восемьсот. Осенью будет два года, как он работает у Дюбуа, его ждет ежегодная прибавка. На этот раз она может составить долларов сто. В общем, заветная сумма, а с ней и приобретение машины не за горами. Как было бы здорово, ничего не говоря Жене, не предупреждая, подъехать к ее дому на собственной машине (бордового цвета с белыми колесами!) и прокатить по Ханьчжао род!
Но теперь это придется отложить. Надо дать ей деньги, пусть вложит в дело и остается в Шанхае. К черту Макао и все, что с ним связано. Углубляться в подробности не хотелось…
Но как уговорить Женю принять от него помощь? Да, характер у нее нелегкий, что и говорить!
Правда, с тех пор немало воды утекло, отношения их стали иными, они постоянно оказывали друг другу небольшие знаки внимания. Женин последний подарок — красивый французский галстук — как раз в эти минуты был на Гоге. Он тоже не оставался в долгу, а о цветах и говорить нечего: каждое утро, открыв глаза, Женя обнаруживала новый небольшой букет от «Блюэ».
Все это так, но подарки — одно, деньги — совсем другое. Особенно — после того крупного разговора. Не воспримет ли Женя такой жест как желание купить ее расположение? Как бы опять скандала не вышло.
Но сперва надо дождаться звонка. Самому звонить нельзя, это было бы капитуляцией, а с Женей только прояви слабость! Ну, а когда они помирятся, вернее, когда встречи возобновятся, тогда он найдет момент и возможность предложить ей необходимую сумму.
И вдруг все рухнуло. Собственно, это можно было предвидеть, если трезво глядеть на окружающие и вновь возникающие обстоятельства, но Гога был поглощен личными переживаниями и не сумел разглядеть того, как события мирового значения могут отразиться на его собственной судьбе.
В последней декаде августа его вызвал к себе Элар. Это случалось крайне редко, потому что если нужно было передать какое-нибудь распоряжение, заместитель генерального директора делал это через Гийо. А совещания с пустопорожними, длящимися часами словоговорениями у Дюбуа были не приняты. На этот раз предстоял личный разговор.
Элар вежливо привстал со своего кресла, подал Гоге руку и пригласил сесть. «Ему нужно сказать мне что-то неприятное, но это его тяготит», — пронеслось в голове у Гоги и, усевшись на край стула, он молча, с напряженным вниманием, смотрел на высокое начальство.
— Горделов, — как и все французы делая ударение на последнем слоге, начал Элар, не глядя на Гогу и без видимой надобности передвигая бумаги на столе, — я должен сообщить вам неприятную новость…
У Гоги екнуло сердце. Неужели Гийо рассказал о разговоре насчет выступления де Голля? За это время многое произошло во Франции: генерала объявили дезертиром, произошла трагедия в Мерс-эль-Кабире, правительство Петена порвало дипломатические отношения с Англией. А местные французы солидаризировались с правительством Виши, боясь японцев, стремясь сохранить свои конторы, дома, положение.
Но чем бы ему лично это ни грозило, подумал Гога, если придется, он повторит, что лишь де Голля считает истинным патриотом Франции, человеком, достойным ее прошлого. Однако дело оказалось куда прозаичнее, мельче и — увы — чувствительнее для Гоги.
— Несчастье, происшедшее с Францией, поставило нашу фирму в крайне затруднительное положение, — начал Элар, то взглядывая на собеседника, то вновь опуская глаза. — Мы не знаем, сможем ли продолжать экспортировать наши традиционные товары в Европу. Кое-какие рынки мы уже потеряли, вам это известно. В связи с такой ситуацией мы оказались перед необходимостью резко сократить расходы нашего шанхайского отделения…
Гога все уже понял, но в первые мгновения ему стало жаль не себя, а Элара. Тот никогда не внушал ему особой симпатии, со всеми подчиненными, то есть со всеми вообще, кроме мсье Ледюка и, пожалуй, мадемуазель Савицки, держался холодно и строго, на официальной ноте, но сейчас — это было видно и по тому, как тяжело давались ему выговариваемые им слова, и по выражению его лица — Элару было не по себе. И Гога пришел ему на помощь.