— Очень просто! Идешь в советское консульство. Тебе дадут заполнить анкету, напишешь автобиографию, ну и там еще разные мелкие формальности. Подашь — и жди ответа. Но только скоро не жди. Я уже полтора года как подал.
Полтора года! Гога был озадачен.
Придя домой, он рассказал о разговоре матери, но Вера Александровна приняла известие спокойно.
— Конечно, для этого потребуется время. Ты что думал? Такие вопросы в неделю не решаются.
— Да, но не полтора же года!
— Ну, у одного полтора, у другого может быть скорее, а подавать заявление все равно надо. «И вернуть себе свою настоящую фамилию, — думал Гога, — Горделава. Ведь жить нам в Грузии». Да, именно фамилией Горделава он подпишет свое заявление в консульство. Это будет его первым шагом к родине.
Но прежде Гога все же хотел поговорить с Михаилом Яковлевичем. После смерти отца, а затем и деда тот остался самым близким старшим родственником. Гога не ждал легкого разговора — ведь ему были известны непоколебимые убеждения Журавлева. Но Гога надеялся, что Михаил Яковлевич поймет и его точку зрения. В последние месяцы отношения между Горделовыми и Журавлевыми не то чтобы испортились, — все-таки очень уж многое их связывало, — но семьи несколько отдалились друг от друга. Трудно было избегать скользких тем, а затевать спор, могущий привести к размолвке, никому не хотелось.
И все же Горделовы с Журавлевыми виделись достаточно часто, а уж по большим праздникам — обязательно.
В том году пасха была ранняя. На первый день праздника, к вечеру, собрались у Горделовых все Журавлевы, Любовь Александровна и Кока Горские и две пожилые дамы-грузинки, приятельницы Веры Александровны еще по Харбину, одна из них — мать Жорки Кипиани. С букетом цветов забежал поздравить Веру Александровну и сам Жорка, со всеми похристосовался, рассказал какую то забавную историю и убежал, обещав вернуться к ужину, чего, конечно, и в мыслях не держал.
В этот вечер Гога, улучив момент, когда остался с Михаилом Яковлевичем в своей комнате с глазу на глаз, обратился к нему без предисловия:
— Дядя Миша, я решил возбудить ходатайство о советском гражданстве. Мы с мамой хотим уехать в СССР.
Журавлев в этот момент сидел, склонившись у радиоприемника, и настраивал его на нужную волну, чтоб прослушать вечерние новости. Услышав слова племянника, Журавлев резко выпрямился, вынул трубку изо рта и посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.
— Ты хорошо подумал? — спросил он наконец.
— Да, — твердо ответил Гога.
Журавлев еще некоторое время смотрел Гоге прямо в глаза. Потом пододвинул пепельницу и стал выбивать в нее прогоревший табак, очищать трубку, засыпать свежий и уминать его. Затем чиркнул спичкой и стал раскуривать трубку.
Больше ничего между дядей и племянником сказано не было.
Для посещения советского консульства специально был избран вторник — счастливый день.
Свой летний бежевый костюм Гога надевал сегодня второй раз. Он достал его из глубины шкафа. На лацкане пиджака сверкал бордовым глянцем с черной и белой полосой в углу у древка эмалированный значок — флаг независимой Грузии. Сколько лет он носил его?! Пожалуй, с того самого дня, когда вместо гимназической формы надел взрослый костюм. Два года назад он расстался со своей заветной мечтой. Сегодня настал час расстаться с ее символом.
Гога отцепил значок, задумчиво посмотрел на него и, выдвинув ящик письменного стола, положил в шкатулку, в которой хранились отцовские реликвии: мешочек с землей с могилы деда, похороненного в родной мингрельской деревне, медаль Ростома Горделава за участие в русско-японской войне, его золотой крестильный крест, обручальное кольцо и прядь волос умершей в юности старшей сестры.
Поездка предстояла долгая — трамваем около часу. По дороге Вера Александровна с сыновьями зашла в православный собор, поставила по свечке перед иконами Божьей матери и святого Георгия Победоносца. Все преклонили колени, молясь, чтоб Господь благословил шаг, который они совершали. Ранняя обедня уже отошла, храм был почти пуст, лишь у свечного ящика перешептывались старушки да из алтаря прошел, крупно и уверенно шагая и сдержанным кашлем прочищая горло, дородный местный протодиакон, обладатель великолепного баса-профундо. Со стен на мать и сыновей строго и вопрошающе глядели темные лики святых.
На Банде Вера Александровна с сыновьями оказались в одиннадцать часов и решили не пересаживаться в другой трамвай, а пройти оставшийся путь пешком.
Мощно возносились громады таможни, банков, огромных фирм-империй, подавляя воображение своей величественной и пышной архитектурой. Сплошными вереницами, в три ряда, стояли роскошные автомобили, звоня и лязгая на стыках, мчались трамваи, шмыгали неугомонные рикши. Величавый и великолепный, словно памятник самому себе, высился над толпой бородатый индус в тюрбане — регулировщик уличного движения. Справа ослепительными бликами поигрывала полноводная, желтая Вампу с бесчисленными джонками, сампанами, катерами, шнырявшими вокруг невозмутимых пассажирских и грузовых пароходов и серых, хищно вытянутых в длину, военных кораблей Японии, Великобритании, Соединенных Штатов.