— Помилуйте, для вас мы бы из-под земли достали! — всплескивает руками метрдотель.
Гога сидит, потягивает коньяк с лимонадом, лениво перебрасываясь короткими репликами с Кокой. Кругом немало красивых женщин, но они мало интересуют его. Наконец резкое форте оркестра на одной ноте возвещает выход Зои. В меняющем свои краски луче прожектора появляется она — высокая, безупречно сложенная — и под мяукающие звуки гавайской гитары танцует хулу-хулу. Стройные, длинные ноги — то одна, то другая выступают из-под пучков сухой травы, составляющих юбку, опущенную на самые бедра. Под ожерельем из экзотических цветов тяжело колышется грудь, не прикрытая больше ничем. Все мужчины в зале замирают от восхищения, но Зоя улыбается только Гоге, а он сидит, спокойный, даже равнодушный, и лишь чуть заметно делает легкий знак рукой — жест, понятный лишь им двоим.
Окончив свой номер под аплодисменты публики, Зоя возвращается в свою артистическую уборную и там на туалетном столике находит небольшой букет пунцовых гвоздик пополам с чайными розами, а в букете флакон французских духов. Записки или визитной карточки нет, но Зоя знает, от кого этот милый знак внимания… Спустя некоторое время она вновь появляется в зале, теперь уже в строгом, закрытом платье. Не обращая ни малейшего внимания на восторженные взгляды мужчин, она проходит к столику, где ей навстречу поднимается высокий юноша с черными усиками, как у Кларка Гэйбла. Гога заказывает два хай-бола (что такое хай-бол, Гога не знает, он его никогда не пил, но звучит это название красиво), они выпивают по бокалу, немного танцуют, и потом в собственном спортивном «бьюике» он увозит ее к себе…
Да, вот это жизнь… И ведь живут же так счастливцы. Когда он утром торопится в университет, навстречу ему часто проплывает такой синий спортивный «бьюик» с белыми колесами, и за рулем сидит как раз такой молодой человек, каким себя только что воображал Гога. Ему-то, наверно, ничего не стоит закатиться в «Лидо», дождаться, когда Зоя закончит свой последний номер, пригласить ее к своему столику, а потом… Может быть, она не поедет с ним? Может быть, но вряд ли. Почему бы ей не продолжить с ним вечер? Ведь у нее много богатых поклонников; что ж, они все за ней платонически ухаживают?
Тут Гога попытался оборвать свои мысли: нехорошо так думать о сестре приятеля. А впрочем, почему нехорошо? Я же не сплетничаю с посторонними, я про себя думаю, рассуждаю на основании того, что вижу. Да и Сергей сам не видит, что ли?
Вообще у них в семье на все смотрят сквозь пальцы. Клава — замечательно хорошенькая девочка, у нее отбоя от поклонников нет, напропалую флиртует с ними, целуется то с одним, то с другим, а Сергей только посмеивается, да и мать ведет себя чересчур уж снисходительно. Или, может быть, это он, Гога, смотрит несовременно, по-провинциальному, а правы Игнатьевы? Они славные люди, и не мне менять их жизненные правила, а бывать у них приятно. Конечно, будь жив отец, так бы не было. А впрочем, что известно об отце, кто он был, каков был? Известно лишь, что он давно умер.
ГЛАВА 6
Занятия в университете между тем шли своей чередой, и Гога с приятным удивлением убеждался, что учиться совсем не трудно. Надо только не запускать предметы, лекции слушать внимательно, некоторые — конспектировать. А при той системе, которая существовала в университете «Аврора», запустить предмет даже при желании было нелегко. Каждую субботу приходилось сдавать зачет, так что за семестр по любому предмету студент отчитывался не менее двух раз. Зачеты шли на оценки, которые вывешивались в вестибюле главного здания во вторник утром, и там, у витрины, всегда толпились студенты. Гога обратил внимание, что оценки выставляются очень строго. При двадцатибалльной системе два высшие балла вообще не ставились, получить восемнадцать, что соответствовало полной пятерке, считалось очень большим успехом, получившего семнадцать (пять с минусом) и даже шестнадцать (четверка с плюсом) поздравляли. Однако были такие лекторы, у которых и одиннадцать — тройку с минусом — заработать было трудно.
Самый плохой ответ оценивался не ниже шестерки, но в одном случае — если студент бывал уличен в нечестности — выставлялся нуль и это считалось позором. Отношение к нулю было одинаковое как среди преподавателей, так и среди студентов. Не в пример гимназии, здесь на пользование шпаргалкой смотрели не как на рискованную, лихую игру, а просто считали бесчестностью. Пришлось задуматься и Гоге, и, конечно, он не мог не прийти к выводу, что подобный подход серьезен, правилен, нравственен наконец. То, что еще как-то можно было объяснить в среднем учебном заведении, недопустимо в высшем, учиться в котором вовсе не обязательно, но уж если учишься — учись прежде всего честно. И Гога дал себе слово никогда не прибегать к шпаргалке.