Приближалась зимняя сессия, первая в жизни Гоги. В гимназии он обычно очень волновался перед экзаменами. Здесь он чувствовал себя спокойнее, потому что невозможно было не знать материала при существовавшей системе зачетов и отказавшись по внутреннему убеждению от надежды на шпаргалку.
Последние две недели Гога усиленно занимался и, для того чтобы быть подальше от всяческих соблазнов, олицетворением которых являлся Кока, сидел целый день в университетской библиотеке. Благоговейная тишина огромного зала, лишь изредка тревожимая шелестом переворачиваемых страниц, склоненные над столами силуэты студентов-китайцев, способных по нескольку часов не отрываясь и не меняя позы сидеть над книгой или записями, — все это создавало соответствующее настроение и делало невозможным, по крайней мере в такие часы, проявление интереса к чему бы то ни было постороннему.
Вон за той стеной, отделяющей читальный зал от книгохранилища, сосредоточена вся мудрость, накопленная человечеством и зафиксированная в бесчисленных фолиантах. Казалось, пройди в ту маленькую дверь с Распятием над ней, что за спиной у отца библиотекаря, и познаешь тайны жизни и смерти, любви и ненависти, справедливости и неправды и где-то там, на полке, найдешь ключи к решению всех терзающих тебя вопросов: как сделать, чтоб люди не мучили друг друга, чтоб сильный не обижал слабого, чтоб большой народ не угнетал малый, чтоб все стали свободными, равными и добрыми.
Кончались часы, предназначенные для занятий, закрывался читальный зал… Гога надевал плащ, берет, собирал книги, шел домой и уже на первом уличном квартале его втягивала в свое коловращение жизнь иная, жизнь повседневная и низменная, но реальная, необходимая и обязательная, со своими пусть мелкими, но неустранимыми проблемами, с такими же мелкими, но неизбежными огорчениями и радостями, и казалось непостижимым, что ему, всего полчаса назад возносившемуся духом в горние выси, предстоит вновь соприкоснуться с никчемной повседневностью, выслушивать Кокины рассказы о каких-то знакомых, о том, какой красивый костюм он видел на сослуживце, о том, что Клава Игнатьева скоро именинница, у нее будет вечеринка, и хорошо бы послать ей корзину цветов, да опять денег нет, а до получки еще не скоро.
Но тут Гоге вспомнились слова священника на последней исповеди в Харбине: «Только не считай себя лучше брата своего на том основании, что в чем-то поступаешь правильнее его. Он, может быть, лучше тебя во всех других отношениях».
И Гога подавлял чувство превосходства над кузеном, старался внимательно и понимающе выслушивать его жизнерадостную болтовню и незаметно вновь погружался в ту жизнь, отстраненным от которой, вернее, возвысившимся над нею, считал себя так недавно. Он не знал еще тогда, что сталкивается с одной из наиболее трудноразрешимых проблем, испокон веку стоявших перед подвижниками: возвысишься — возгордишься, возгордишься — совершишь смертный грех. Сочетание праведности со смирением всегда было трудноодолимым барьером даже для великих душ.
В большой, аскетически обставленной аудитории с белеными известкой стенами, длинными столами и скамьями для студентов, скромной кафедрой — сумрачно и промозгло. В старых корпусах отопления нет. В них, как установится с середины декабря густая, сизая прохлада, так и стоит, пока весенние лучи солнца не растопят ее. За окном сеет унылый январский дождь. Капли его прозрачными, холодными змейками стекают по стеклу, словно слезы по лицу человека.
Гога сидит, положив подбородок на ладонь, и почти без мыслей смотрит в окно. С его места сада не видно, да там сейчас никого и нет, разве что по крытой галерее, соединяющей корпуса, размеренно, словно маятник, туда-сюда расхаживает дежурный монах, читающий на ходу карманное Евангелие. И такое же Евангелие читает отец Тостен, сидя на возвышении. Лишь изредка он отрывается, чтобы бросить взгляд на склоненные над листами бумаги фигуры студентов. Идет письменный экзамен по французскому языку. Тема, как и ожидалось: Корнель, «Сид». Гога к ней хорошо готов. Ему импонируют чеканные, торжественные строки французского классического стиха с его силлабическим метром, в который мысль уложена плотно и удобно, словно скрипка в футляр.
Но вот не пишется… Никак не удается обратить мысли на тему сочинения. Думается совсем о другом: сегодня седьмое января — первый день Рождества. Впервые он проводит этот день вне дома, вне семьи. В Харбине сегодня мороз, снег устилает улицы, все празднуют. Рысаки, покрытые синими и красными попонами, мчат легкие, похожие на лебедей, сани на высоких стальных полозьях, в которых восседают тучные священники и дьяконы, объезжающие почетных прихожан и славящие Христа. В Коммерческом собрании, в «Модерне», в гимназиях объявлены святочные костюмированные балы, вечера, карнавалы…