— А, ерунда все это! — взмахнул рукой, словно рубанул по воздуху, Скоблин. — Россия вела тяжелую войну, армия на фронте обливалась кровью, защищая честь империи, а он о какой-то безноженке поет!
— Он ее жалеет. Ведь нельзя же запретить человеку жалеть.
Родин в тех случаях, когда забывал свою резкую иронию и отбрасывал прочь надменность, бывал почти симпатичен Гоге.
— Жалость надо направлять по правильному адресу! — упрямо наклонив голову, словно собираясь боднуть оппонента, проговорил Скоблин.
— Тогда это уже не жалость будет. Жалость идет от сердца, а такое, направляемое произвольно, порождаемое разумом чувство, это… не жалость… это что-то иное… — Родин помолчал, ища нужное определение, не нашел и, растерянно разведя руки, докончил: — Да, да. Что угодно, но только не жалость.
— А какая звучная рифма: «ладаном» — «не надо нам», — заметил Стольников, про которого было известно, что он сам грешит стихами, хотя никому их не читает.
— Разве можно так? Это разве рифма? — спросил простодушно Варенцов, чье ухо, больше настроенное на английский язык, не улавливало всех тонкостей русского.
— А тебе обязательно: «любовь — кровь», «грезы — розы»? — Родин снова был в своей стихии, но на этот раз не вызвал внутреннего протеста у Гоги, возмущенного глухотой Варенцова, не оценившего такую изысканную рифму. И вдруг в голову ему пришла мысль, которую он тут же, не успев обдумать, поспешил высказать:
— Послушайте, ребята! А что, если нам образовать кружок? Литературный… Ну там, читать доклады, обсуждать… Кто сам пишет — прочтет свое. — Гога явно имел в виду вариант харбинской «Чураевки», хотя в эту минуту не думал о ней. Он недавно написал рассказ — первый в жизни свой литературный опыт, и ему не терпелось прочитать его кому-нибудь.
на ходу сымпровизировал Стольников, хотя Гогиной идеей заинтересовался.
тут же закончил строфу Гога и усмехнулся.
— Какие уж там доклады, — махнул рукой Родин, думая о том, что у него запущены конспекты, да и не все лабораторные работы приняты. — Сессия на носу.
Но неожиданная поддержка пришла со стороны Скоблина.
— А что ж… Это идея. Нужно формировать русское национальное сознание у нашей молодежи. Готовиться к будущей борьбе за Россию.
Гога, размечтавшийся о том, как соберется кружок и он прочтет там свой рассказ, который все одобрят, не слушал внимательно того, что говорил Скоблин. Он понял только, что тот его поддерживает. А Скоблин тем временем продолжал:
— Только надо не кружок. Нужно брать шире. Национальное Общество Русских Студентов. Вот так.
— Пожалуй, лучше Корпорация Русских Студентов, — уточнил Стольников. — Сколько нас здесь в «Авроре» будет, человек сорок?
— Меньше, — уверенно поправил Скоблин. — Человек тридцать пять.
— Ну, да это неважно, тридцать, сорок. Народ есть, — говорил Стольников, к которому, как только он вступил в разговор, сразу перешли председательские функции. — Список потом составим. Но только надо согласовать с ректоратом. Без этого неудобно.
Гога слушал, и у него создавалось такое ощущение, будто он сел не в тот поезд. Он говорил об одном, а получалось что-то другое. Он имел в виду узкий круг людей, интересующихся литературой, встречающихся регулярно раз в неделю, обсуждающих интересные книги, стихи любимых поэтов, собственные произведения, если такие будут. А тут говорят совсем о другом. Но поезд тронулся, и у Гоги не хватало решимости соскочить с него, да и оснований соскакивать он пока не видел, может быть, все-таки при корпорации литературный кружок образуется, — тогда дело стоящее.
По предложению того же Стольникова, было решено в ближайшее время созвать организационное собрание. Гоге, поскольку он подал мысль, поручили подготовить сообщение о целях и задачах задуманной корпорации. Гога начал отмахиваться. Он действительно не представлял себе, чем они будут заниматься.
— Ничего, ничего, мы еще не раз встретимся, каждый порознь и все вместе подумаем, а ты обобщишь все наши идеи и доложишь. Ну, а на общем собрании и другие могут предложить что-нибудь интересное.
Родин и Варенцов поддержали Стольникова: Родин не без едкой ухмылки, что сваливает ношу, которая могла достаться ему, на ближнего своего, Варенцов же считал, что Гога сделает такое сообщение лучше, чем кто-либо другой. Гога в конце концов согласился. Только Скоблин все время упорно молчал.