— А вот давай спросим Фоменко. Он ведь из Малороссии.
Фоменко вскочил со своего места и, ударив себя в грудь, с жаром воскликнул:
— Я хохол, но я русский!
Шумное, одобрительное оживление было ответом на это пылкое высказывание, кое-кто даже зааплодировал.
— Вот видишь… — раздался тот же вкрадчивый голос из окружения Скоблина. Теперь Гога разобрал, с какого места он исходит, но ему уже было не до установления личности говорившего, поскольку с каждым мгновением делалось яснее, что здесь все настроены одинаково и ни один голос не раздался в его поддержку.
— Вижу ли я? Да. Я, кажется, вижу, — проговорил Гога уже иным тоном, откликаясь больше на свое внутреннее состояние, чем на последнюю реплику. Удивление и растерянность первых минут начинали отступать. Все в нем твердело. Есть вещи, которыми никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах он, Георгий Горделава, не поступится. И он ответил:
— Я — грузин. Родился и умру им.
Новое общее движение и неодобрительный ропот на мгновение прервали его, но, уже больше не смущаясь, он тут же продолжил:
— Но русские мне ближе всего. Я считаю, что мы вместе… Вернее, я вместе с вами должен… бороться… — Он помолчал и заменил последние слова на более точные: — Мы все должны противодействовать, противиться иностранцам, которые задирают нос… имея больше денег.
Но Гогу слушали плохо, потому что, взволнованные предыдущими вопросами и Гогиными ответами, все хотели высказаться. И высказывания эти были не в пользу Гоги.
Скоблин встал и, повернувшись к Стольникову, сказал ему что-то вполголоса. Встал и Стольников и постучал тем же ножом сперва о чернильницу, но так как его не было слышно, то стал стучать о медную пепельницу. При этом он сделал свободной рукой увещевательный жест.
Гога с надеждой смотрел на него: наконец-то Виктор решил вмешаться, он сумеет утихомирить страсти, объяснит им то, чего сам Гога сделать не сумел. Но Стольников, дождавшись, когда шум несколько стих, сказал только:
— Коллеги! Не надо волноваться. Соблюдайте порядок. Коллега Скоблин просит слова.
— Я полагаю, что вопрос ясен… — заговорил Скоблин, так, как он делал это, когда говорил о чем-то важном. — Горделов нам ясно заявил, что русским себя не считает. Следовательно, ему не место в русской студенческой корпорации.
Как ни подготовлен был Гога ходом собрания, такого оборота он все же не ожидал. Он продолжал стоять и так, стоя, обвел поочередно глазами лица всех присутствующих. Теперь никто не прятал своего взгляда. Все смотрели на него и ни на одном лице не увидел он симпатии или хотя бы сочувствия. У Боба Русакова выражение было такое, какое бывало в момент отчаянной борьбы на футбольном поле, — жесткое, бескомпромиссное; красивое лицо Родина являло собой непроницаемую ледяную маску, и даже Стольников — умница и остряк — смотрел на него, конечно, мягче других, но тоже без проблеска поддержки, как бы говоря: «Да, брат, вот какое дело вышло!»
«Что они, ошалели, что ли? — пронеслось в мозгу у Гоги. — Ведь мы же товарищи. Ведь, в конце концов, я подал мысль, хотя имел в виду другое. Зачем же надо было заставлять меня с докладом выступать?»
— На голосование, на голосование! — слышались возгласы.
Стольников снова поднялся и выговорил внушительно:
— Ставлю на голосование: кто за то, чтоб Горделова не считать членом созданной сегодня Корпорации русских студентов университета «Аврора», — прошу поднять руку.
Руки подняли все.
«Единогласно! — пронеслась у Гоги горестная мысль. — Они с ума сошли! Разве так можно? Что я им — враг?»
Стольников между тем обвел глазами комнату и сказал вполголоса:
— Тринадцать — за. Кто против?
В поле зрения Гоги некому было поднимать руку, но он заметил, что взгляды устремились ему за спину, причем взгляды неодобрительные. Он обернулся. Там, в углу, прислонившись к большому резному буфету и широко раздвинув длинные ноги, сидел Шура Варенцов с высоко вскинутой рукой.
— Ты голосуешь против? — спросил Стольников с удивлением и досадой, которую не сумел скрыть.
— Да! — твердо ответил Варенцов.
Стольников чуть раздул ноздри и стал в это мгновение похож на Скоблина. Он тут же резюмировал:
— Тринадцать голосов — за исключение, один — против, воздержавшихся — нет. — И, повернувшись к Гоге, он сказал уже другим тоном, стараясь смягчить смысл слов: — Горделов, ты не член нашей корпорации.
Гога молчал в смятении. Ему все еще не верилось…
— Вот у нас всегда так, — вдруг громко и взволнованно заговорил Варенцов. — Еще организоваться не успели, а уже началось. Не можем мы иначе! Я тоже ухожу! Если Гоги не будет, я тоже не хочу.