И еще об одном навсегда выпавшем из его жизни человеке узнал Гога, встретив Зину Кокореву: Кати в Харбине нет. Она уехала в СССР вместе с родителями, ведь ее отец служил на КВЖД. Гоге хотелось спросить: «Она мне не передавала привета?» — но он не осмелился, а Зина молчала.
Вот так. Еще одна утрата. Но жизнь отнимает, она же и компенсирует. Неожиданно возникла новая компания, появились другие приятели. На той же Китайской, на четвертый или пятый день после приезда, Гога встретил Жорку Кипиани. Обаятельно красивый, бесшабашный и веселый, шалопай и буян, он был года на четыре старше Гоги, что в прошлом составляло большую, решающую разницу в возрасте. Гога издали с почтением следил за его городскими подвигами: за Кипиани давно утвердилась слава непобедимого драчуна и покорителя женских сердец. Его образ жизни не одобряли старики грузины, и Ростом Георгиевич в их числе, и он не допустил бы, чтоб сын сблизился с таким пусть милым, но бездельником и повесой. Поэтому в прежние годы встречаться с Кипиани Гога мог только в дни праздников в Грузинском обществе.
Теперь, однако, острота всех этих обстоятельств значительно сгладилась, да и Жорка немного остепенился, начал работать, хотя и не слишком усердно.
Завидев Гогу, Жорка еще издали стал улыбаться. Они радостно обнялись.
— Ну? Шанхаец! Нашанхаился? Совсем приехал? Или на гастроли? — Кипиани говорил в своей обычной отрывисто-грубоватой манере, которая, однако, никого не обманывала: добродушие сквозило во всех его чертах, особенно в очень выразительных глазах. Они были у него разного цвета: один серо-зеленый, другой — ярко-голубой.
— Нет, я на два месяца. Каникулы… — ответил Гога, очень довольный встречей.
— Каникулы… — Кипиани повторил это слово таким тоном, будто видел что-то предосудительное в том, что у Гоги каникулы. — Чего на площадку не приходишь?
— На площадку? На какую?
— На какую… Ты француз, — Жорка ткнул Гогу пальцем в живот. — При обществе. Что, не знал? Приходи сегодня в пять. Тренировка.
И, хлопнув Гогу по плечу, Жорка удалился, широко и быстро ступая своим размашистым шагом. Он двинулся с таким озабоченным видом, словно его действительно ждали неотложные дела.
Разговор с Кипиани длился минуту-другую, а размышлял над ним Гога добрые четверть часа. Оказывается, при Грузинском обществе есть спортплощадка! Гоге даже обидно стало: пока он жил в Харбине, никакой спортплощадки не было, уехал — вот тебе, пожалуйста! Жорка сказал, что в пять тренировка. По какому виду?! Как же это я не спросил? Гога обернулся вслед Кипиани: куда там, его и след простыл. Все равно, надо пойти. Хорошо, что кеды с собой захватил.
Ровно в пять Гога был в Грузинском обществе. В палисаднике и на крыльце взрослые играли в нарды, вели неторопливые беседы. Сурмава — худой старик, довольно мрачного вида, летом всегда ходивший в полувоенном кителе, сапогах и сванской шапочке, с неизменным стеком в руке, которым наводил страх на окрестных мальчишек, заметив Гогу, молча поманил его к себе. Гога подошел и, сделав общий поклон, учтиво приветствовал старших:
— Гамарджвеба!
— Гагимарджос! — ответило несколько голосов.
Сурмава слегка сдвинул брови, как бы в раздумье, и обратился к Гоге:
— Ты где был? Долго тебя не видел.
Прожив четверть века в Харбине, Сурмава не то что по-китайски, — по-русски говорил плохо и даже по-грузински с заметным мегрельским акцентом.
— Я в Шанхае теперь живу.
— В Шанхае? — как бы с сомнением повторил Сурмава. — Что там делаешь?
— Учусь.
— Где?
— Во французском университете…
Услышав это, Сурмава сделал жест, означавший крайнее неодобрение, и на лице его появилась пренебрежительная гримаса.
— Хм… Пранцузи, — Сурмава конечно же не выговаривал букву «ф», которая в грузинском языке отсутствует, — разве это нациа?..
Гога вспыхнул.
— То есть как: не нация? — воскликнул он обиженно. У него уже были на языке и Наполеон, и Жанна д’Арк, и блистательные победы Тюренна и Кондэ… Но Сурмава не дал продолжать. С несвойственной ему экспрессией, сделав энергичный жест рукой снизу вверх, он воскликнул:
— Нэмци — вот это нациа!
Много что было у Гоги сказать в ответ, но, взглянув на старика, он увидел, что тот погрузился в свою обычную мрачную задумчивость и все равно ничего не услышит. Поймав чей-то сочувственный взгляд, сопровождаемый украдчивой улыбкой, Гога пожал плечами и отошел. Он обогнул угол дома, направляясь к спортивной площадке. Там уже играли в волейбол, и, как успел заметить Гога, играли довольно прилично, но не больше. В последний момент, на ходу снимая рубашку, прибежал Кипиани.