— Вот, Саша, познакомься. Это Гога… — Биби споткнулась и вопросительно посмотрела на своего протеже.
— Горделов, — подсказал Гога.
— Да, да, Горделов, — будто знала фамилию, но случайно запамятовала, договорила Биби. — Стихи любит и, кажется, понимает.
Гога смутился и покраснел.
— Вот как? — с любопытством вглядываясь в юношу с высоты своего роста, отозвался Вертинский и протянул свою мягкую, крупную руку. Гога с благоговением ее пожал. — А сами не пишете?
— Нет, что вы, — испугался Гога и хотел добавить, что у него сестра поэтесса, но почему-то застеснялся и промолчал.
Вертинский засмеялся.
— Нет за вами такого г’еха?
— Нет, — преодолевая смущение, принял шутку Гога.
— А я вот — г’ешен, — грассируя, вздохнул Вертинский и принял сокрушенный вид. У него были странные отношения с буквой «р». В одних случаях он ее почти не выговаривал, в других, обычно на ударном слоге, наоборот, раскатывал очень звучно, по-вороньему, будто деревянный шарик пускал по ступенькам.
Вертинский между тем сменил тему и обратился к Биби:
— А где же Лида?
— Она на работу поехала, — ответила та.
— Ты ведь обещала мне Лиду на сегодняшний вечерр, — укоризненно протянул Вертинский.
— Уговаривала. Не удалось. Не могу, говорит, третий день подряд на работу не выходить. Хозяин сердится.
Вертинский грустно покачал головой.
— Что же это ты, д’уг мой, е’ундовину споррола… Я так надеялся…
— Ничего, Сашенька, тебя сегодня Тоня утешит, — улыбнулась своей косой улыбкой Биби и весело посмотрела на Гогу.
— Ну, конечно, утешит… Там Жорка зубами вцепился. Он ведь как пес, кото’ый г’ызет кость. В такие минуты к нему не подходи, укусит!
Но долго горевать по поводу отсутствия Лиды Вертинский не стал.
— Ну, что пить будете? — обратился он ко всем.
— Дед, ты… — Жорка сделал выразительный жест. — Сегодня я хозяин. Варечка, — схватил он за руку проходившую мимо официантку. — Принеси нам, милая, горло промочить.
— Как всегда? — спросила официантка.
— Как всегда, — ответил Кипиани, но, спохватившись, обратился к спутникам, — а может быть, что-нибудь другое?
— Нет, нет, — раздались возгласы, — как всегда.
— Совсем от ррук отбился младший любимый, — покачал головой Вертинский. — Своевольничает. Ста’иков не слушается. Прросто беда с ним.
Гога в присутствии знаменитого певца снова почувствовал себя скованным и сидел молча, слушая и наблюдая. Через несколько минут вернулась официантка с подносом. «Как всегда» оказалось водкой, в которую каждый доливал по вкусу кока-колы и накладывал кубики льда.
Вертинский в этот вечер свою программу уже закончил, но оставались еще цыгане Петровы. Вскоре они и вышли.
Гога никогда не считал себя поклонником цыганского искусства, вероятно, потому что не пил и состояние опьянения было ему неведомо. И сейчас он не понимал тех, кто так оживился при нестройных звуках резких, порою просто грубых голосов цыган. Ему даже казалось, что у некоторых из присутствующих это все напускное: известно, что в свое время русская знать увлекалась цыганами, вот и считается хорошим тоном восхищаться ими. Но когда пошел танцевать Шурка Петров — вожак группы, маленький, жилистый цыган, Гога понял, что не все у них «липа». Шурка танцевал великолепно: пластика, легкость, техника и — главное в цыганском танце — превосходное чувство ритма подымали его выступление до уровня настоящего искусства. Больше всего импонировала его собственная неподдельная увлеченность танцем. Чувствовалось, что сейчас он не р а б о т а е т, а получает удовольствие.
— Ээх! Иих! — взвизгивали цыганки, убыстряя ритм аккомпанемента. — Пошевеливай, ромалэ!
— Сапожек не жалей, Шурра! — в тон им воскликнул, улыбаясь, Вертинский. — Князь новые купит!
Шурка осклабился и, продолжая выбивать четкий ритм вместе с вскочившей со своего места молодой партнершей, тоже шедшей в чечетке, подплыл к столику, за которым сидела компания.
Кипиани полез в карман и, достав из пачки крупную банкноту, сжал ее в комок, чтоб лучше летела, и швырнул под ноги танцорам. «Так, наверное, кутили в старое время у «Яра», — подумал Гога, начиная проникаться общим настроением. Он даже налил было себе водки почти полстакана, но вкус ее, вместе с пахнущей целлулоидом кока-колой, оказался настолько противным, что он не сумел заставить себя выпить стакан до дна, хотя ему вдруг захотелось слегка захмелеть.