— Сейчас надо прекратить распрю и объединиться всем китайцам!
Вэй усмехнулся:
— Так ведь как это сделать? Чан Кайши и слушать не хочет, чтоб допустить коммунистов в правительство.
Гога опешил. Допустить коммунистов в правительство? Разве о том речь? Он имел в виду, что все китайцы должны прекратить борьбу против центральной власти в Нанкине и подчиниться Чан Кайши. В этом духе он и высказался.
— И отдать нанкинской клике все, что завоевано с таким трудом? А в освобожденные районы вернутся реакционные феодалы, снова заберут землю у крестьян, а японцам будут низко кланяться и уступать провинцию за провинцией?
Гога молчал, пораженный. Под таким углом положение в Китае представало перед ним впервые. Ну, шла гражданская война. Так в Китае, сколько он себя помнит, все время идет гражданская война, и у Гоги бессознательно сложилось убеждение, что таково естественное состояние страны. С детских лет оставались в памяти имена Чжан Цзолина, Фын Юйсяна, У Пэйфу, Янь Сишаня, Сун Чуанфана. Некоторых из этих деятелей называли маршалами, других — генералами. Эти звания звучали весьма внушительно, однако вызывали иронические улыбки отца, дяди Миши и других опытных людей. Потом Чан Кайши и его кантонские войска одолели всех. Гоге было тогда десять-двенадцать лет, и он чувствовал себя уязвленным: южане победили северян, а он-то жил на севере, его китайцы были северяне. Но долго он не тужил. Война велась где-то далеко, его лично никак не задевала, а вокруг было много разных обстоятельств, более интересных для его возраста. Теперь же все вдруг предстало в ином свете, и ясно, что Вэй Лихуан прав, должен быть прав, хотя бы потому, что гораздо лучше осведомлен в китайских делах.
— Разве возможно, чтобы коммунисты вошли в состав правительства? — спросил он после продолжительного молчания, которое Вэй Лихуан деликатно не прерывал.
— Почему же нет? Ведь и те и другие — китайцы.
— Вот и надо объединиться! — довольно непоследовательно повторил Гога. — Вокруг центрального правительства. Что им мешает?
— Классовые позиции. Чан Кайши — ставленник эксплуататорских классов. Его антагонизм к партии рабочего класса сильнее патриотических чувств.
Гога слушал, и к его недоумению начала присоединяться досада.
Смешиваясь, эти два чувства вызывали странный, неприятный осадок. Какие там к черту классы, когда самому существованию страны грозит опасность! В его сознании слово «класс» назойливо ассоциировалось с гимназией, хотя он, конечно, знал другое значение этого слова. Есть китайский народ, и он должен сплотиться вокруг своего правительства, а правительство в Китае одно — нанкинское, и дать отпор японцам, а то худо будет. Вот и вся премудрость. А Вэй бубнит что-то о борьбе классов, о классовом сознании. Гогин интерес к беседе утрачивался, потому что разговор отклонился от главной проблемы. Вэй заметил, что собеседник слушает его невнимательно. Он огорченно замолчал, и некоторое время слышалось только торопливое тиканье стенных часов. Но молодой иностранец все же внушал Вэю симпатию и доверие, и он спросил:
— Вы читали Маркса?
Гога Маркса не читал. В университетской библиотеке он как-то взял «Капитал», перелистал, не заинтересовался и через час вернул. Но признаваться в этом не хотелось, и Гога уклончиво ответил:
— Так ведь он касается только экономических вопросов, а я больше интересуюсь политикой.
— Экономика и политика тесно переплетены. Экономика — ключ к решению политических вопросов.
Слова Вэя порознь были понятны, но, составленные в фразу, мало что говорили Гоге. Все это было и очень чуждо, и просто неинтересно. Поэтому, не вдаваясь в дальнейшие обсуждения, он только плечами пожал.
Тут очень кстати появилась санитарка и взволнованно обратилась к Вэю на малопонятном Гоге диалекте. Вэй вскочил и быстро направился к дверям, не преминув, однако, учтиво объяснить причину своего ухода:
— Простите меня, пожалуйста. Больному плохо.
Тем и закончилась их первая беседа, но в целом они друг другу понравились.
ГЛАВА 5
К ноябрю госпиталь при университете закрыли. Бои теперь шли далеко в глубине страны, новые раненые не поступали. Из старых — некоторые поправились, их выписали, иные умерли, третьих распределили по другим госпиталям. Помещения были продезинфицированы, заново побелены, и занятия в университете возобновились.
Для Гоги это имело особое значение, он был на последнем курсе и, когда думал о предстоящих финальных экзаменах, ему становилось не по себе. В университете «Аврора» была принята совершенно особая система: выпускникам гуманитарных факультетов предстояло сдавать все устные предметы в один день. Подразумевалось, что должен быть такой момент в жизни студента, когда все знания, полученные за годы обучения, должны быть при нем. Конечно, система среднего балла облегчала ему эту на первый взгляд непосильную задачу: каждый заранее рассчитывал, на какую оценку может надеяться по той или иной дисциплине и, следовательно, каковы шансы на средний бал «11» — т. е. минимальный проходной.