Джулиан Рамсден не мог припомнить, чтобы какая-нибудь женщина так привлекала его.
Он снова и снова вспоминал прошлый вечер, когда она сидела напротив него, и ее рыжие волосы сверкали в отблесках пламени, а Айви смотрела на него и смеялась, и ее глаза сияли. Им было так хорошо и легко вдвоем…
Сам того не замечая, Джулиан стал думать о том, как хорошо бы было, если бы Айви стала его женой. Тогда они каждый вечер сидели бы вот так вместе у огня, пили вино, болтали о всяких пустяках, а потом он уносил бы ее в свою постель и прижимал ее обнаженное, шелковое тело к своей плоти, и они снова и снова занимались бы любовью… Каждую ночь…
Нелепые, мальчишеские фантазии, не имеющие никакого отношения к реальности! Рамсден даже покраснел от гнева, проклиная себя за столь вольные мечтания, но желание его не стало от этого слабее.
Он даже не понимал, не осознавал, что хочет сказать, а рот его как-то сам по себе открылся, и он сделал Айви это дурацкое предложение.
И он поймал себя на мысли о том, что ждет ее согласия.
Даже пронзаемый ледяным ветром, переезжая от одной гостиницы к другой и расспрашивая о рыжеволосой незнакомке, молодой Рамсден втайне надеялся, что все его расспросы ни к чему не приведут. Пусть будет, как она сказала. Пусть она и в самом деле появилась на берегу моря таинственным образом. Или, как утверждает бабушка, возникла, как Венера, из морской пены – исключительно для того, чтобы доставить ему удовольствие.
Джулиан так и думал о ней, доехав до Вестфорда и проезжая через рыбацкий поселок. Рыбаки в этот день не вышли в море из-за надвигающегося шторма, и вся деревушка замерла в молчании. Во всех встречавшихся ему на пути деревнях он спрашивал в гостиницах, на пристанях, в церквах, не видели ли здесь каких-то путешественников? Или, может, кто разыскивал пропавшую молодую женщину?
Снова и снова он получал отрицательные ответы на свои вопросы.
Джулиан становился все мрачнее. И не потому, что поиски ни к чему не приводили, а из-за того, что его раздражали взгляды крестьян, к которым он обращался с расспросами. Страх. Любопытство. Подозрительность. Вот что было в их глазах, когда, дотрагиваясь до шапок, эти люди отвешивали ему почтительные поклоны и бормотали: «Милорд…»
Они говорили с Джулианом Рамсденом, подозрительным хозяином Виткомб-Кипа, о котором поговаривали, будто он – сын самого дьявола. К таким сплетням уже следовало привыкнуть. Впрочем, надо признаться, что раньше все эти разговоры мало беспокоили молодого человека.
Несколько лет назад, в Лондоне, юный Рамсден рассказал обо всех этих сплетнях своему приятелю Кристоферу, и тот лишь рассмеялся.
Но Виткомб был так далеко от блистательного Лондона с его пышным двором, балами, маскарадами и придворными легкими интригами. Рассказывая деревенские сплетни, Джулиан сам потешался над ними, там, в Лондоне.
Однако иногда деревенские не узнавали его, и тогда не было испуганных, настороженных глаз, многозначительных переглядываний. Но все равно слухи поползут, от этого никуда не деться.
- …Ах, сам Джулиан Рамсден… Говорят, он сын самого дьявола… Нет-нет, Бесси, даже и не смотри в его сторону, а то навеки будешь проклята…
Сущий бред. Вздор. Проезжая Вестфорд, он вспоминал свою веселую, беззаботную юность, когда можно было пить, гулять и волочиться за девушками, ни о чем не думая, так, как это бывает только в молодости.
Зрелище на главной площади вернуло его к реальности.
В самой середине возвышалась наспех сколоченная виселица, и на ней покачивались тела трех женщин.
Вокруг толпились местные жители. На чьих-то лицах было отвращение, кто-то явно торжествовал, но объединяло всех одно: такими взглядами смотрят школьники, когда наказывают их нашкодивших товарищей. Попало не им – на этот раз, – и в глазах прячется тайная радость.
Джулиан остановил коня и оглядел собравшихся, а затем бросил взгляд на повешенных. Тела трех женщин слегка покачивались на холодном ветру, от которого волосы и одежда несчастных шевелились, как у живых. Но у живых не бывает таких неподвижных лиц, да и головы не падают так низко на грудь…
Какая- то благочестивая душа заботливо обвязала их юбки вокруг лодыжек, чтобы целомудренные зрители, не дай Бог, не были смущены видом женских ног.