Для себя Миля сделала важный вывод – приличное вознаграждение оказалось в её стране самым важным документом и, чем оно приличнее, тем значимее этот самый «документ». Потому что проводница, полноватая, огненно-рыжая, крашеная тётка за те деньги, что Шут с барского плеча ей предложил – а, чего мелочиться, ведь деньги-то Кирюхины, а не кровно заработанные - готова была везти весь квартет куда угодно, хоть к чёрту на рога, на собственных плечах.
Дальше было веселее. Когда Юрик купил у проводницы за баснословную цену красное пластиковое ведро, заставив друзей усомниться в своих умственных способностях и уже в купе объяснил зачем ему это надо, Миля задохнулась то возмущения и молчала минут пять, переваривая то, что услышала, а именно:
- Я не пойму, - заявил Шут, - что за удивление такое? Нам без этого ведра никак нельзя. Мы все вчетвером в туалете не поместимся. Так, что, ребятки, нужду будем справлять прямо здесь, в купе, так сказать, не отходя от кассы. И не надо на меня смотреть зверем, Эми, не надо, другого выхода у нас нет.
Вера, как всегда была невозмутима, словно Египетский сфинкс, а вот Очаровашка порадовала Шута. Он с каким-то садистским удовольствием созерцал очень выразительную пантомиму.
Сначала девушка молчала, потом схватилась за голову, беззвучно открывая и закрывая рот, как будто внезапно забыла все слова. А когда эти слова вспомнились, Шуту уже было не до смеха. Отборные ругательства хлынули на его голову, словно помои из такого же красного ведёрка. Миля не стала с ним церемониться, она высказала всё, что вертелось у неё на языке и даже больше.
- Хренов извращенец, что ты о себе возомнил?! Неужели ты думаешь, что я соглашусь на это, чёртов ублюдок? Да лучше я ночью, когда ты будешь спать, нагажу тебе на голову – хоть моральное удовлетворение получу.
Она готова была вцепиться ему в лицо, но Юрик ловко, как обезьяна, вскарабкался на верхнюю полку и затаился.
- Да чего ты взбеленилась, - примирительно сказал он, - мы отвернёмся, честное слово. Очень мне нужны твои анатомические подробности…
- Я из тебя сейчас сделаю анатомическую подробность, - пригрозила Очаровашка, дрожа от гнева и пытаясь забраться к нему.
- Уберите от меня эту ненормальную, - взмолился Шут, - я её боюсь, она, по-моему, невменяемая. Если энергию девать некуда, то шла бы коней на скаку останавливала или горящие избы тушила, а ей, видите ли, крови захотелось, комиссарского тела. Миля, рыбонька, мы не будем на тебя смотреть, совсем не будем – клянусь. Я бы и глаза себе выколол, лишь бы ты успокоилась, но они мне могут ещё пригодиться.
- А звуки, – не унималась девушка, - слышать-то вы будете…
- А что звуки, - удивился Юрик, - звуки, как звуки, милое такое журчание, почти, как ручеёк.
Эдуард Савичев ничего так не боялся, как гнева своей благоверной. Сколько раз ему приходилось уклоняться от, летящей, ему в голову, посуды! Сколько раз после каждой такой вспышки он потом целую неделю ходил перемазанный зелёнкой, словно ребёнок, заболевший ветрянкой – работа Милиных острых коготков. Ему искренне стало жалко Шута, который ещё никогда в жизни не сталкивался с таким вулканом страстей.
- Ручеёк?! – От негодования лицо Очаровашки стало пунцовым.
- Эми, - восхищённо воскликнул Юрик, - какое у тебя сейчас красивое лицо! Какой яркий, насыщенный цвет, ну, прямо, как красное знамя проигравшего социализма!
Он всё ещё не чувствовал опасности, а ведь в горячке Миля могла бы, сама того не желая, отправить его туда, откуда обратно ему вовек не выбраться.
- Ручеёк?! – Не унималась девушка, проворно взбираясь на верхнюю полку.
- Ну, да, - Юрий благодушно улыбнулся и пропел: «Журчат ручьи, кричат грачи. И тает снег и сердце тает. И даже пень в апрельский день березкой снова стать мечтает».
- Пень?! Это ты трухлявый пень, - возмутилась Очаровашка, дрожа от негодования.
- Ну уж нет, - возразил Юрий Бессонов, - я молод, красив и горяч, просто сейчас я малость подустал, укатали Сивку крутые горки. Погоди, когда это всё закончится и я отдохну, ты глаз от меня оторвать не сможешь...
- Я рук от твоей паршивой глотки оторвать не смогу, пока не придушу, - прошипела Миля, подбираясь к шее Шута.
Если бы Вера вовремя не вмешалась, то она могла бы со временем написать крутой детектив «Убийство в транссибирском экспрессе». Пусть не экспресс, пусть не транссибирский, но убийство было бы точно, жестокое и беспощадное. Тут уж бабке не ходи и так всё ясно.