– Но… он же виконт, аристократ.
Аса дернулся как от удара и отвернулся к окну.
– А я всего лишь изгнанный из семьи сын пивовара.
«Но это же правда, разве нет? Почему же он злится?»
– Даже такой плебей, как я, способен отомстить за порчу своего имущества, дорогая.
Эва промолчала и переключила внимание на Генри, который пытался забраться на сиденье, с грустью подумав, что он скучает по голубке, как и она.
Эва вздохнула с облегчением, когда они вышли из экипажа перед своим домом: наконец-то Жан-Мари получит помощь.
Аса молча шагал рядом, слегка поникший.
– Пожалуйста, привези доктора: он живет за углом. – Эва дала кучеру адрес. – Только пусть едет сразу.
После этого она велела Бобу, второму лакею, сопровождавшему ее в этот день, помочь Жану-Мари добраться до постели. Верный защитник пытался протестовать, но его голос был так слаб, что Эва встревожилась еще больше.
Лакей поспешил выполнить поручение, а Эва обратилась к Биллу:
– А ты скажи Руфь, чтобы наполнила ванну в моей гардеробной.
Билл кивнул и потопал вверх по ступенькам, а через несколько мгновений распахнулась входная дверь и из дома выскочила Тесс, бледная настолько, что веснушки на ее щеках казались пятнами крови.
Жан-Мари протянул ей здоровую руку.
– Не волнуйся, дорогая, ничего страшного не произошло.
После того как Тесс и Боб увели Жана-Мари, Эва обернулась к Асе, и они в сопровождении Генри направились в гостиную.
Они наскоро перекусили рыбой с картошкой. Пока Руфь наполняла ванну, приехал доктор. Эва сразу спустилась, чтобы поговорить с ним. Молодой мужчина в белом кудрявом парике как раз мыл руки в кухне.
– Ваш человек выбил плечо. Я вправил его и перевязал. Теперь ему нужен постельный режим – не меньше чем на неделю.
Эва ужасно перепугалась, услышав про выбитое плечо, и с готовностью пообещала, что Жан-Мари останется в постели столько, сколько надо, заплатила доктору и вернулась в свои комнаты.
Когда она вошла, Аса снимал башмаки, поглядывая на ванну, над которой поднимался пар.
– Проклятье! Выглядит чрезвычайно привлекательно.
Эва кивнула и заколебалась, не зная, как поступить. Надо бы уйти, предоставить, так сказать, личное пространство, но ведь он так нежно обнимал ее сегодня ночью. Разве будет неправильно позаботиться о нем?
Она подошла, помогла ему снять сюртук и повесила его на спинку стула, а потом наклонилась, чтобы расстегнуть пуговицы на жилете, и сразу почувствовала тепло его тела. Он стоял, молча, только дыхание выдавало, как он напряжен, зато Эву охватил жар. Жилет последовал на стул за сюртуком, а следом за ним и галстук. Шнуровка на его белой льняной рубашке была такой тугой, что пальцы дрожали, когда она занялась ею. Сколько времени они смогут провести вместе? Эва с грустью подумала, что, вероятно, желала бы больше, чем он готов ей предложить, а лучше быть с ним всегда.
Аса чуть отстранился, быстро стянул через голову рубашку, за ней последовали бриджи, белье. Наконец, он предстал перед ней голым и нахально уставился на нее своими невероятно зелеными, весело блестевшими глазами.
Ванна оказалась слишком мала для него, и, чтобы сесть, ему пришлось подтянуть колени почти до подбородка, залив водой пол. Голову он опустил на высокий бортик ванны, и его соски оказались как раз на уровне воды. Широкие плечи не умещались, и он свесил одну руку через край. Эва, глядя на него, пожалела, что у нее нет при себе альбома: так хотелось нарисовать его именно таким, чтобы потом хранить этот набросок, как память, до конца жизни.
Эва знала, что годы спустя будет вспоминать этот момент и гадать, не был ли он сном.
Не говоря ни слова, она взяла кусок полотна, окунула в горячую воду, намылила и принялась мыть ему плечи.
Аса тихо заурчал, словно довольный кот.
– Господи, как же хорошо…
Закончив с плечами, она приступила к рукам и по очереди тщательно промыла мозолистые ладони и пальцы.
Аса наблюдал за ней из-под полуприкрытых век, и глаза его, превратившиеся в зеленые щелочки, возбужденно сверкали. Она вздрогнула в предвкушении и не ошиблась: когда перешла на другую сторону ванны, Аса схватил ее за плечи, прижал к голой мокрой груди и завладел губами. От нее пахло вином, которое они пили за ужином, и ею самой – нежной и строгой Эвой, самой невероятной и самой волнующей.
Она испугала его до безумия, запертая в кабинете. Огонь мог навсегда уничтожить ее хмурые гримасы и улыбки, остроумные ответы, укоризненные взгляды. От одной только мысли об этом его охватила паника. Он все равно, не жалея себя, выбил бы эту проклятую дверь своим телом, лишь бы освободить ее.
Сейчас воспоминание об этом жутком первобытном ужасе заставило его стиснуть ее в объятиях так, что она едва дышала. Он ведь не мог потерять ее, свою милую гарпию. Даже без нее он будет спать спокойно, зная, что она живет в этом мире, здоровая и веселая, рядом с огромным мастифом и нежной голубкой.