Топот ног, звон оружия — в погреб спускались стражники в желтых кожаных нагрудниках. В темном углу люди Тордула закидали тело удавленного тряпьем.
Воцарилась тишина.
— Есть ли здесь грек из Фокеи? — раздельно выговорил старший стражник греческие слова.
Горгий поднялся, не чуя под собой ног.
— Ты хозяин корабля? Великий царь Тартесса желает видеть тебя.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ Глава 5
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀Властители
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀Тартесса
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
— Что же это за черная бронза, которую жаждал заполучить ваш Горгий?
— Да что-нибудь вроде современной бериллиевой.
— Бериллиевая бронза? Ну, это действительно очень прочный сплав. Кажется, его используют для особо важных пружин и еще для чего-то. А в Тартессе делали из черной бронзы мечи?
— Вероятно. Меч из черной бронзы перерубал обычный бронзовый меч.
— Серьезное, значит, по тем временам оружие. Понятно, почему был у них закон, запрещающий его продажу: боялись соперничества. Так?
— Да. Опасались главного своего врага — Карфагена.
— Главный враг… Главная забота — выделка оружия… И так на протяжении всей истории. До чего же все-таки драчливо человечество. И не пора ли договориться, остановиться…
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
В каменной палате журчал фонтан. Певцов и танцовщиц за обедом не было — давно потерял к ним вкус престарелый владыка Тартесса.
Аргантоний сидел во главе стола. Сам рвал пальцами жирную баранину, сам раздавал куски — сначала верховному жрецу Павлидию, потом верховному казначеи Миликону, придворному поэту Сапронию, потом другим, кто помельче. Сотрапезников было немного — лишь самые приближенные, именитейшие люди Страны Великого Неизменяемого Установления. Царские кошки — рослые, откормленные — сидели вокруг Аргантония, утробно мурлыкали. Им тоже перепадали жирные куски.
— Замечаю я, Сапроний, — сказал царь, — последнее время ты много ешь, но мало сочиняешь.
Толстяк Сапроний всполошился, спешно обтер руки об одежду, воздел их кверху:
— Ослепительный! Каждый проглоченный мною кусок возвращается звучными стихами, славящими твое великое имя!
Аргантоний удовлетворенно хмыкнул. Он ценил придворного поэта за умение красноречиво высказываться. Искусство стихосложения было не чуждо царю: добрую половину тартесских законов он некогда сам, своею рукою, положил на стихи. И теперь нет-нет да и низвергалось на царя поэтическое вдохновение, и глашатаи выкрикивали его стихи на всех перекрестках, и помнить их наизусть был обязан каждый гражданин Тартесса, если не хотел быть замеченным в сомнениях.
Сапроний начал читать. Пылали от верноподданнического экстаза его жирные щеки, тряслось под цветным полотном огромное брюхо. Гремел и отдавался под каменными сводами его сильный, звучный голос:
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Сапроний икнул и продолжал с новой силой:
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
— Стой, — прервал Аргантоний вдохновенную речь поэта. — «За пиримом пирим» — плохо. Не поэтично. Слово «пирим» годится только для рудничных донесений. «За крупицей крупица» — так будет хорошо.
— Хорошо? — вскричал Сапроний. — Нет, Ослепительный, не хорошо, а превосходно!