Я на миг замолчала. Из глубин памяти уродливыми трупами всплыли картины эльфийских погромов. Испуганные глаза Алана, крики родителей и топот подкованных железом сапог... В нос ударил запах — пота, крови, стали, похоти, алкоголя, жестокости. К горлу подкатила тошнота. Сколько лет прошло — и сколько ещё пройдёт, — но мне не забыть этот запах. Помню его отчётливо, до последней детали. Помню, как думала: хоть бы меня не вывернуло. Помню, что знала: их похоть — мой единственный шанс. Я должна оставаться соблазнительной.
Там кончились мои иллюзии.
— Но знаешь… вот прямо сейчас, как мне кажется, ты спешишь с выводами, — продолжила я мягко. — На что ты злишься на самом деле, Дора? Озвучь это. На то, что у дракона, красивого и богатого мужика трёхсот лет от роду, внезапно есть богатый сексуальный опыт? На то, что он не кидается в ноги малознакомой девушке? На то, что у богатых и влиятельных есть проблемы поважнее свиданий?
— Этот Отбор — просто рынок!
— Как и любой отбор, — отрезала я спокойно. — Выбирают ли сидхе-матриархи себе нового гаремного мальчика; выбирает ли очередной прекрасный принц себе любовниц из числа фрейлин; выбирает ли король людей себе жену из толпы кандидаток; выбирает ли клиент в борделе девку на ночь... Суть отбора — в неравенстве. Всегда. Равных не отбирают, запомни. Но... это игра в обе стороны. Понимаешь, когда в обществе есть неравенство, то оно всегда работает в две стороны. Взять людей. Как женщинам строить карьеру в мире, где их насильно продают замуж, в мире, где у них фактически нет права выбирать будущее? Постель — не худший вариант. Не то чтобы мужчины не поступали таким же образом, на самом деле… Но женщины выбирают этот путь чаще. У них вариантов меньше, по крайней мере, в наши дни так точно. Содержанки и любовницы, фаворитки и фрейлины, куртизанки и шлюхи, подавляющее большинство актрис и певиц — все они обретают вес в обществе через постель. Точно так же порой восходят на трон особенно шустрые королевы. Таковы правила грязных игр, Дора. И обе стороны обычно это прекрасно знают. И страдают от этого — каждый со своей стороны. Мужчины — от необходимости вечно быть кошельком на ножках, женщины — от всеобщего лицемерного презрения и отсутствия альтернатив. А прекрасные принцы… Моя проблема в том, что мы, гильдейские, видим их с другой стороны. К нам стекаются слухи, полные грязи и крови. О покушениях и ядах, о безвременно почивших королевских жёнах и фаворитках, о любовницах, которых используют как ширму, и многом другом. Об этом не говорят вслух, не пишут в сказках; людям вообще нравится прикрывать мерзость красивыми словами и ширмами. Им кажется, что от детей надо прятать жизнь такую, какой она есть… Не знаю, правильно ли это. Не уверена. В любом случае, этот Отбор — не худший. Просто поверь мне.
— И это правда? Всё всегда так?
Вопросы, блин… Вот бы мне в свои сто ещё знать на них ответы!
— Нет, это всего лишь моя правда, — ответила я спокойно. — И то… Знаешь, я просто успела пожить в очень разных точках этого мира, примерить разные лица... и разные жизни. На островах сидхе, где мужчины считались изнеженными и бессильными созданиями, которых можно продавать и покупать; в человеческих городах, где точно так же думают о женщинах. Первый мой отец говорил, что гуманизм должен быть превыше традиций и религий; второй говорил — “уничтожь, пока не уничтожили тебя, и обмани, пока не обманули тебя”. Я спасала жизни. Я была безумной убийцей, стоящей по щиколотку в крови и упивающейся чужими мучениями. И после этого всего… Я не знаю, какая правда правдее, Дора. Не знаю, честно. Тут выбор один: искать свою правду самой. Иначе — никак.
Она тихонько вздохнула-всхлипнула.
— Почему мир такой несправедливый?
У… классика.
— Какой есть — весь наш. Но знаешь что?
— Что?
— У нас есть шанс изменить его, пока мы живы.
Дорлина фыркнула:
— Вот ты вроде бы циничная, феечка. А иногда такие наивные глупости говоришь! Что тут можно изменить, когда всё совсем не так?
— Ты удивишься, но мир — это ведь не что-то абстрактное и далёкое. Мир — это то, что вот прямо вокруг нас, то, чем мы дышим. Он строится вот прямо сейчас и чем-то похож на муравейник: каждый вносит в его создание свой, пусть мизерный, но вклад. Но он может быть не только мизерным, правда? Знаешь… каждый из нас рано или поздно сталкивается с тем, что жизнь, по факту, дерьмовая штука. В ней мечты сбываются не вовремя, вечная любовь крайне редко длится больше пары месяцев, прекрасные принцы не спешат исполнять наши желания, а те, кого ты всю жизнь мечтала спасать, готовы раздавить это побуждение обитыми сталью сапогами…
Я запнулась.
Не та история, Лил. Не отвлекайся.
— Так вот, — я прокашлялась. Почему это в горле вдруг так пересохло? — Шутка в том, что с этим все сталкиваются. Рано или поздно. Как там: никто не сдохнет девственником, жизнь каждого поимеет? Золотая правда, между прочим. Но суть не в этом, вообще-то. Суть в том, что ты по этому поводу выбираешь. Можно свалить от проблемы, как ты сейчас. Вроде как: гори оно всё так-растак, после меня — хоть потоп.
— Я не…
— Ты — да. Смирись. Я уважаю твой выбор, и ставки у тебя высоки. Но по сути? И принц мне не принц, и мужики внимания не обращают, и мир вокруг, внезапно, жесток и циничен. Значит, пойду и гордо сдохну — вместо того, чтобы попытаться это разгрести.
— Всё не так!
— А как? — я ухмыльнулась. — Так это и есть, Дора. И убегать от жизни — тоже выбор, не спорю. Но не думай, пожалуйста, что такое решение делает тебя сильной, взрослой и мужественной. Оно просто один из вариантов.
— А какие ещё есть?
— О, — я ухмыльнулась. — Как вариант — приспособиться. Это то, что чаще всего выбирают люди. Плюнуть на свои принципы, подкорректировать их и жить… Долго. А местами, если повезёт, даже и иногда счастливо. Потом они этому и детей учат — опускать головы и приспосабливаться.
— И это всё? Только два варианта?
— Не-а, — я прикусила губу.
Перед глазами замелькали воспоминания.
*
— Отец, как это понимать? Мне же вчера отказались продавать продукты в магазине! Отправили к чёрному входу! Сказали, что не обслуживают нелюдей! И ты идёшь сегодня лечить дочь хозяйки? Серьёзно?!
— Лил, как ты себя ведёшь? Саму себя слышишь?
— Нет, как себя ведёшь ты? Неужели у тебя нет гордости?!
— Дело не вы гордости, Дайлила. Просто я — лекарь. И, что бы ни происходило нынче в обществе, буду идти по этому пути.
— Никто это не ценит — сейчас!
— А мне и не нужно, чтобы меня ценили. Я делаю то, что должен, что диктует мне сердце. Я следую за призванием. Поверь, девочка: чужие жизни дороже любых политических лозунгов.
— А люди, которые разгромили музыкальную лавку Диники Зелёные Крылья. Они тоже считали, что жизни превыше политики?
— Они запутались. Так бывает. Но тогда мы с тобой тем более должны стараться показать им, как они заблуждаются.
— Пусть этим занимаются другие!
— Кто, если не мы? Никогда нет этих “других”, Дайлила. Всегда есть только мы.
*
— Да, Дора, — сказала я. — Есть третий вариант. Но он намного сложнее первых двух. И, пожалуй, опаснее.
— Какой вариант?
— Стань взрослой, заберись повыше, изучи этот мир, признай его несовершенным, посмотри ему в лицо — и сделай всё, чтобы изменить его к лучшему. Каждый день, медленно, шаг за шагом, вкладывая в это работу и сердце, старания и компромиссы. Ты не победишь, потому что в этой схватке не может быть окончательной победы. Но в итоге ты всё равно заложишь фундамент мира, который хочешь видеть. И поверь: в этих делах даже один жалкий кирпич имеет значение.