Ближе к зиме в туалет вошла какая-то девчонка и, заметив меня, раздраженно сказала: «Всегда ты в этой сидишь!» Я удивилась, что она меня знает. Я думала, что невидима.
Офицер Хилл приходил к нам в школу каждую осень и уговаривал зарегистрировать велосипеды в участке. Всего двадцать пять центов за блестящий синий стикер, и ваш велосипед никто не украдет. Увидит вор стикер и даже пытаться не станет.
Было в офицере Хилле что-то нестройное: нечто манящее вытекало из него, словно подводка по щекам. Он был животным, источающим запах. Добычей. Словно что бы с ним ни случилось, произошло по его желанию. У него был высокий сиплый голос и пистолет на поясном ремне. Пистолет и ремень были черными, а брюки – синими. Ремень висел до странного низко.
Мы сидели на полированном полу спортзала, а он шагал перед нами. Говорил, что ему невыносима мысль о том, как легко будет кому-то обидеть нас, отстрелить, будто больных зверьков. Это будет так легко, говорил он. Он говорил слишком громко. Говорил, что его работа – защищать нас. Казалось, что он дразнится, что шагает не перед нами, а на нас. Он изгибал спину так, что впереди всегда ступали его бедра – и пистолет.
Когда офицер Хилл пришел к нам в спортзал на следующий год, он спросил, помним ли мы, сколько стоит зарегистрировать велосипед в участке, и я подняла руку. «Батончик стоит тридцать пять центов, а регистрация велика – двадцать пять», – повторила я по памяти и ждала, что похвалят.
Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Сощурил глаза. Я чувствовала, что не нравлюсь ему. Тогда я поняла: если мы все запомним текст, ему незачем будет приходить в школу снова.
В обычные дни офицер Хилл приходил в школу как инспектор по делам несовершеннолетних и проводил большую часть времени с детьми с Бэннон-роуд. Они были беднее всех в городе, и считалось, что у них больше всего проблем – или такие проблемы, которые может решить только полиция. Я не понимала, какие проблемы может решить полиция, если это не регистрация велосипеда или штраф за парковку. Я знала немало детей, у которых были проблемы, – и не все они не жили на Бэннон-роуд.
Офицер Хилл сказал, что я правильно ответила, и потом долго убеждал, что нельзя садиться в машину к незнакомцам. Что садиться в машину можно только к родителям, хорошо знакомым взрослым и представителям закона. Только вот где катаются все эти представители закона, которые хотят нам помочь?
Эмбер рассказывала мне, что как-то раз, пройдя большую часть пути от школы, она устала и попросила почтальона подвезти ее на этом его нелепом праворульном грузовике без дверей. Мы так и не смогли определиться, считается почтальон незнакомцем или нет, но Эмбер сказала, что полоски у него на грузовике были красные, белые и синие, и, значит, он хороший человек. Родители Эмбер не обращали внимания, когда она приходила домой поздно, или когда старший брат щекотал ее до тех пор, пока она не уронит полотенце.
Вскоре после этой лекции от офицера Хилла прошел слух, что он отшлепал какого-то мальчишку по голым ягодицам и поцеловал его в губы – но поцелуй вроде получился случайно. В том году я каждый день мечтала, как в драке с каким-нибудь мальчишкой-одноклассником упаду с ним на пол, закачусь под стол и случайно поцелую.
Потом стало известно, что обвинял его мальчик с Бэннон-роуд, и все говорили, что такого просто не могло быть. Если бы офицер Хилл шлепал и целовал детей, кто-нибудь бы его остановил.
Где-то через неделю офицера Хилла застрелили. Эту историю рассказывали разные дети и по многу раз, и вскоре уже все всё знали. Офицера Хилла застрелили, он умер. Прозвенел звонок. Мы разошлись по классам.
Потом мы услышали, что офицер Хилл связался с другими полицейскими по радио, а другой рукой выстрелил себе в голову. Прямо на газоне перед домом.
Мама сказала, что очень грустно, что ему пришлось застрелиться.
Но это его чванство… я знала, что он нас презирает. Презирал.
После похорон офицера Хилла провели второе расследование, результаты которого опубликовали в «Курьере». Тот мальчик с Бэннон-роуд соврал. Его вовсе не целовали в губы и не шлепали по голым ягодицам. Офицер Хилл отшлепал его, не снимая штанов, а потом поцеловал в лоб, чтобы утешить.
В статье цитировали священника. Если Хилл и был в чем-то виноват, так это в чрезмерном великодушии. В иное время его бы восхваляли за то, что он попытался заменить этому негоднику отца.