На столе не было воды – только коктейли и вино, и мне ужасно хотелось пить. Я не знала, что делать, и шепотом спросила у мамы. Мама тоже не знала. Я стала дальше есть хлеб с маслом. Наконец подошел официант, чтобы принять заказ. Каким-то образом я смогла попросить у него стакан воды.
Воду он принес почти сразу. В стакане плавал ломтик лайма. Я отпила большой глоток, и оказалось, что это газированная минералка, горькая и соленая – хуже, чем вообще без воды. Я проглотила шипучую жидкость и поставила стакан со слезами на глазах. Шепнула маме, что это минералка, а не настоящая вода – она выглядела напуганной.
Роуз заметила, что я вот-вот заплачу, и от этого не разреветься стало еще сложнее, но потом вода вдруг появилась, я выпила стакан залпом, и почти тут же мне понадобилось в дамскую комнату. Я встала, тут же подошел официант и сказал мне, куда идти.
Дверь уборной была высокой и тяжелой, а сама уборная была рассчитана на одного. Просто чтобы дойти до унитаза, нужно было сделать несколько шагов, и я решила не запирать дверь, потому что занимать весь туалет в ресторане, где мне и так не место – это слишком. Я не заслужила этого. Если кому-то срочно понадобится внутрь, пусть заходят. Я села на унитаз и стала писать, и тут дверь распахнулась, внутрь забежал невысокий официант и начал расстегивать свои черные брюки. «Извините», – пискнула я с сиденья. Ответа не было. Извините». Музыка внутри была слишком громкой. «Извините!» Кажется, он ужасно испугался.
После я вернулась к столу и села, словно ничего не произошло.
После ужина решили прогуляться до дома Роуз и Роджера – они жили совсем недалеко. Начало моросить, и мужчины в форме стояли у ресторана с огромными зонтиками и помогали гостям выходить из машин.
Было поздно. Освещенные фонарями, мы шли сквозь темноту. Мои ботинки старомодно стучали о мостовую.
Свежеобставленная гостиная Роуз и Роджера была кремового цвета, как ресторан. Все мы выразили восхищение. Супружеская пара оставалась ночевать. Мы попрощались. Затем Роуз открыла входную дверь – а за ней был ливень.
Роуз достала из шкафа плащи. Водонепроницаемые, они стоили дорого, но Роуз и слышать ничего не хотела. У меня вызывало благоговение уже то, что у Роуз есть целых три плаща – а тут она собирается одолжить их людям, с которыми почти не видится. В то же время я думала, что, может, раз Роуз так легкомысленно раздает свои вещи, получится оставить один себе. Мама сказала: «Это же Берберри!» — так, словно Роуз предлагала ей королевскую корону. Но Роуз сказала, что все в порядке, что мы можем вернуть их завтра, когда дождь закончится. Я посмотрела на маму. Я знала, что два дня подряд ездить в Бостон – дело невозможное. Мама стала придумывать отговорки, и тогда Роуз, которая прекрасно все поняла, сказала, что они сами заедут утром в Уэйтсфилд и заберут.
Внутри плащ был мягким, и было видно, что его подшивал портной. Он принадлежал внучке Роуз. Всю дорогу до дома я, обернувшись им, представляла, что мы богаты.
На следующий день была суббота. Я встала, спустилась завтракать, а на столе стояла дюжина кукурузных маффинов. «Их не трогай!» — сказала мама. Они для Роуз и Роджера, когда заедут за плащами.
Я позавтракала тостом с медом и ушла к себе читать. В полдень прозвенел звонок. Раздались незнакомые голоса. Это были Роджер и Роуз с теми самыми друзьями. Они вошли, вежливо улыбаясь, и мы все вместе сели в гостиной. Оба наших дивана были обшиты синим вельветом, а у мореного журнального столика были дешевые латунные крепления. Теперь я смотрела на них другими глазами.
Мама вскоре появилась с подносом маффинов на блюдцах. Каждый взял по одному. Европеец нахваливал их так настойчиво, что маме оставалось только беспомощно улыбаться. Как школьница, которая только что выиграла конкурс по правописанию. «Их придумали еще в колониальный период», – говорила она медленно, как будто мужчина мог ее не понять. Он не понял. «Пилигримы, – сказала она. – В тысяча шестьсот двадцатом».