Если помыть волосы перед школой и долго прождать автобус, на влажных локонах образуется тонкий слой инея. В автобусе лед тает, и вода испаряется. Облако выдоха влажное и тяжелое, и запотевшие окна иногда замерзают.
Я мыла голову в раковине на кухне примерно раз в неделю, но четкого расписания у меня не было: никто никогда не говорил мне, как часто нужно мыть голову. Я знала, что некоторые девочки в школе моются в душе каждое утро, но мама почти никогда не мыла голову и не ходила в душ, а принимала ванну.
Мама дважды в год водила меня к парикмахеру, и я попыталась спросить у нее, жирные ли у меня волосы. Я знала, что жирные. Перед парикмахерской нужно было не мыть голову лишнюю пару дней, потому что мытье входит в стоимость, и было бы глупо тратить шампунь. Парикмахер ответила ласково: «Маслянистые».
Когда я мыла голову, волосы все равно выглядели грязными, и родители не упускали шанса сказать, что волосы ничуть не чище и что у меня никогда не получается помыть голову так, чтобы они выглядели как после мытья в парикмахерской.
«Ты, наверно, одна такая, у кого волосы после мытья выглядят только грязнее», – глумился отец, а мама смотрела на него одобрительно.
Как-то раз мы с мамой были в соседнем городе, в районе, где она выросла. Мы шли по тротуару, обходя лед, и разговаривали об одежде, которую я только что примеряла в магазине. «Линда! – крикнул кто-то. – Линда!» — раздалось ближе. Мы обернулись и увидели невысокого, хорошо сложенного мужчину с редеющими темными волосами и приятным, хоть и землистого цвета, лицом. Он выглядел так, будто отчаянно спешил куда-то и опоздал. Мама сказала: «Это ты, Антон!» Этот мужчина стриг ее, когда она была маленькой. Салон остался на том же самом месте. Они не виделись тридцать лет.
Чуть левее макушки можно было нащупать жесткий курчавый волос – он был толще и чернее, чем остальные. Я выдергивала его и рассматривала. Иногда он вырывался с корнем – крохотной капсулой серой кожи. Я стягивала его ногтями с волоса и давила. Иногда на вырванном волоске был сгусток вязкого черного пигмента. Его можно было припечатать к листу белой бумаги – иногда даже размазать в линию. Темнота изнутри.
Я защипывала брови пальцами и выдергивала по семь-восемь волосинок за раз. Мне нравилось считать их. Такие тонкие, бледные.
Приятнее всего было выдергивать ресницы. Они быстро отрастали и часто вырывались с дрожащим сгустком пигмента. На этот липкий кончик я приклеивала реснички к книге – какую бы ни читала в это время. К одной странице «Маленьких женщин» я приклеила пять ресничек с черными кончиками. Это было особенное событие: я не разрешала себе вырывать больше пяти ресниц в день, потому что тогда оставались проплешины, и люди начинали задавать вопросы.
Глубоко внутри я чувствовала ни на что не похожий зуд. Успокоить его могла только боль от выдернутого волоска.
Когда кто-то спрашивал про ресницы, я говорила, что они выпадают, когда я тру глаза.
Было похоже на правду. Кабинеты шестых классов находились в подвале. В том году у всех девочек ногти стали слоиться, как слюда. Мы сковыривали их у себя и друг у друга. Как приятно скользить своим ногтем между слоями другого.
За несколько лет до этого я упала с велосипеда, мама забыла поменять мне повязку, в рану попала инфекция, и пришлось две недели глотать пенициллин каждые шесть часов. Порошок в розовых капсулах был ядовито-зеленого цвета.
После курса антибиотиков по внутренней стороне бедер пошла сыпь. Она проходила и снова начиналась. Крошечные бугорки созревали, нарывали, как мозоли, и чесались. Мама велела присыпать их кукурузным крахмалом. Как-то летом во дворе отец увидел сыпь у меня на бедре и спросил: «А это что?»
Мой педиатр жил и принимал пациентов в узком двухэтажном викторианском доме и всегда спрашивал, часто ли у меня болит голова или живот – и я всегда говорила нет, потому что хотела казаться идеальной.
А потом как-то в примерочной магазина уцененных товаров мама заметила у меня крупную шишку на боку пониже талии. Как будто выросла в тот самый момент, в тесной кабинке, когда мама взглянула на нее и тихо на выдохе выругалась. Я эту шишку раньше не видела.
Мы с мамой поссорились из-за нее. Мама сказала, что нужно удалить, что это уродливо. Размером она была с крупную жемчужину. Сначала операция, потом костыли. Меня увезли в больницу. Ночь перед операцией я провела там, а утром медсестра дала мне какое-то коричневое жидкое мыло и сказала помыть бугорок и кожу вокруг. Бугорок. Прозвучало почти мило. Я легла в кровать, потом проснулась, и шишки-бугорка больше не было, а бок был замотан в белую липкую пленку, от которой кожу отделяли слои бинтов.