На транспортном узле многие вышли, но мне ехать было еще пять остановок. Та женщина осторожно пробиралась через вагон, перемещая руку с поручня на спинку сиденья, снова на поручень – пока не встала прямо передо мной. Он мастурбировал! громко прошептала она. То трение, которое я почувствовала и тут же выбросила из головы, потому что жутко было подумать – был мужчина, мастурбирующий о мое тело, огражденное анораком. Я его не видела, но представление уловила. Он напомнил мне отца Би.
Я окончила школу и продолжила подрабатывать няней на вечер и в книжном магазине – копила деньги на некое неведомое будущее.
На выпускной мама подарила мне свои сережки с бриллиантом, которые были ей больше не нужны, а потом, увидев их у меня на пластиковой подставке для косметики, забрала обратно и сказала, что я плохо за ними ухаживаю – а я поняла, что они никогда моими и не были: просто играли роль подарка, который мама должна была подарить, и, выполнив условия договора, она втихую его расторгла. Мама часто говорила, что, когда умрет, все украшения достанутся мне. Я сказала ей, что люблю разглядывать ее кольцо с опалом. Она ответила, что носить опал – плохая примета, если это не твой камень по знаку зодиака. Как-то я снова попросила посмотреть на него, а мама сказала, что продала.
Я научилась вязать по книге из библиотеки, связала тонкими спицами шарф с бахромой из толстой розовой и оранжевой пряжи – и отдала его маме. Мама взяла у меня на время спицы и остатки пряжи и связала себе такой же: наполовину розовый, наполовину оранжевый, с бахромой. Петли у нее получались ровнее, чем у меня. Носила она свой шарф, а мой вернула обратно.
Мама сердилась на меня все чаще и говорила, что теперь, раз я окончила школу, должна платить за аренду. Ее отец брал с нее аренду, пока она не вышла замуж и не съехалась с моим отцом, сказала она. Впрочем, точного количества она не назвала, и я чувствовала, что она хочет не денег – она хочет, чтобы я чувствовала себя ее должницей.
Как-то после обеда мы с ней складывали постиранные полотенца. От них пахло искусственными цветами.
«Только когда у меня начались месячные, – тихо сказала она, – отец перестал меня шлепать».
Она посмотрела на меня. В ту секунду она не казалась жестоким деспотом. Она выглядела устало и печально, словно хотела позаботиться обо мне, но знала, что не может, что никто не убережет ребенка от боли, что никто ни о ком не позаботится. Случившееся с ней было слишком чудовищно, чтобы рассказывать – и она так и не рассказала.
Тогда я поняла, что именно мама пыталась сделать все это время. Она годами выносила бремя моей ненависти как невинно приговоренная, молча отбывая свой срок и зная, что однажды станет свободной – но не сейчас. Если бы я надела раздельный купальник с поролоном, ни один мужчина ко мне бы не прикоснулся: я стала бы взрослой, и они не смогли бы меня обидеть. Я уехала бы далеко-далеко и жила в безопасности. Пережила бы ее отца. Пережила своего отца. А в конечном итоге пережила бы и ее.
Радио на кухне передавало тихие шумы и мужской старческий голос. Мама, полная энергии, ходила туда-сюда и протирала кухонный фасад губкой для мытья посуды. Она этой губкой иногда протирала пол, если на него что-то капало. Столешницы. Стол. Измывалась над губкой, пока та не серела.
Я знала мамины истории наизусть и любила просить у нее рассказать, что помнит: вдруг добавятся новые детали. В начальной школе как-то поднос с печеньем упал на пол, и никто не признавался, так что маме с еще одной девочкой пришлось остаться после уроков. В средней школе с ними училась толстуха, которую все звали Бочкой. В старших классах одна девочка танцевала в ночном клубе. «Сиськи у нее были размером с эту комнату», – говорила мама.
Теперь мне хотелось, чтобы она рассказала новую историю. Первые слова я произнесла, глядя на нее, но к концу предложения не смогла не отвести взгляд. Никогда раньше об этом не спрашивала.
«Что он с тобой сделал?»
Ее лицо обвисло, как у девочки, которая еще не понимает, как выглядит. Как у кого-то, кто обедает один в пустом доме и не замечает, как испортились его манеры. «Что?» — сказала она. Как будто не поняла, о чем я спрашиваю.
«Что он сделал?» — повторила я. Мне важно было получить эту информацию, чтобы построить для нее хранилище и держать в безопасности, чтобы она не примешивалась к другим мыслям, чтобы не отравляла их. Нужно было держать ее отдельно: близко, но под защитой.