Карлу единственному ни по какой причине не разрешали покидать отделение. На девятнадцатый день без прогулок он вписал в книгу: ПАЦИЕНТ – Карл; НАЗНАЧЕНИЕ – Аруба; ВРЕМЯ УХОДА – 2001. Потом были неприятности.
Я не пропустила ни одной групповой сессии с доктором Спектр и получила за это отпуск на выходные.
Один из врачей разблокировал кодовый замок на двери в отделение и проводил меня в лифт, а потом в лобби и дальше, за двери больницы – на парковку. Люди вокруг стояли, присосавшись к сигаретам, сгорбившись от холода.
Приехал отец на машине, я села, и мы молча уехали домой.
Дома я не принимала усыплявшие меня нейролептики и не ела ничего полтора дня, началась дрожь, и тогда – поскольку я казалась себе ненастоящей – я сказала то, что можно было сказать в какой-нибудь другой семье: «Мне нужна ваша поддержка». Мама посмотрела на меня и ответила: «Вызови рвоту».
Отец отвез меня обратно на второе утро. Я рыдала и тряслась. Я не хотела возвращаться.
Помню, как отталкивала всех, кто подходил достаточно близко, чтобы разглядеть морщины на лицах, и кто-то сказал «вяжите», и тогда они обернули мне запястья чем-то мягким и прикрепили к металлической раме кровати, вкололи что-то в сгиб локтя, и у меня зачесался нос, и уши изнутри, и подбородок прямо под губой, и я скоблила его верхними зубами, а руки поднять могла лишь на пару сантиметров – и так они меня и оставили.
Комната, в которой я проснулась, была больше и тише. Я лежала ногами к двери, но сама дверь была чуть левее. Далеко она или близко, я не понимала – то же со стенами. Комната казалась огромной. Она словно расширялась, пульсировала, дышала, становилась все больше и больше, как девочка, приготовившаяся закричать.
Каждые полчаса заходил надзиратель – подходя к приоткрытой двери в мою палату, он тихо повторял «Обход… обход… обход…», чтобы не напугать. Он заходил проверить, на месте ли я и жива ли. Мне нравилось лежать в ожидании следующего обхода. Он всегда наступал.
Много лет назад, в начальных классах, школьный психолог посадил нас в круг и велел назвать цвет, который лучше всего описывает наши чувства. Не помню, что сказала, но помню, что сам психолог говорил последним: он на секунду прикрыл свои довольные маленькие глазки и сказал, что его цвет настроения – ции-АН, это такой сине-зеленый.
Каждый год психолог возвращался и снова сажал нас в круг. Мы по очереди называли цвета, а я его терпеть не могла и сказала, что мой – мерзкий оранжевый. Он опять говорил последним и, конечно, сказал, что сегодня цвет его настроения – ции-АН, это такой сине-зеленый.
Я подняла руку и обвинила его в жульничестве, но он был совсем как офицер Хилл и ничем не отличался от того приглашенного лектора, который специально завершил свой рассказ неверной цитатой из популярного фильма – словно мы не заметим. Эти мужчины думали, что мы тупые. Они и представить не могли, что нам еще говорить, если не поучать. На нас – неподвижные мишени – направляли они свою убежденность, и, даже если мы знали, что они ошиблись, они и представить не могли, что не правы. Правда так и оставалась скрытой от многих из них. В этом заключалась наша тайная и бесполезная власть.
Когда медсестры, соцработники и студенты-медики заходили проверить пациентов, они всегда говорили обход, так что, услышав настоящий стук в дверь, я поняла, что это не кто-то из персонала. Я сказала: Войдите.
Дверь открылась – за ней стоял громадный мужчина, одетый как ребенок или ретро-дедушка. Он жил с матерью, но хотел переехать в дом инвалидов, и мать отправила его сюда на подготовку. Лет ему было не меньше пятидесяти, но у него была цель. А сейчас и задача.
«Я обхожу все палаты», – сказал он мягко, словно от громкого звука камни обвалятся. Стоял в проеме, пошаркивал ногами, и я поняла, что этот мужчина, съезжающий от матери, – настоящий герой. Теперь, когда можно было заняться чем угодно, он выбрал стать человеком, который заботится о других. Вдруг он предстал передо мной солдатом – там, в дверном проеме, с белыми запястьями, торчащими из рукавов поношенной рубашки. Он выглядел так, как я чувствовала себя в тот день, когда после нескольких недель, которые провела, карандашом изливая свою безответную страсть парте в кабинете геометрии, – заговорила с Вулфом.
«Ты ничего не боишься, нужно ли что-то», – спросил он. Естественно, я не боялась – я не сошла с ума. И, в отличие от него, не прожила пятьдесят лет в одном доме с матерью. Я даже двадцати пяти с ней не прожила и, хотя плана у меня не было, была почти уверена, что выберусь до пятидесяти. Но на случай, если не получится, я приложила все силы к тому, чтобы оценить его по достоинству. Спасибо тебе, храбрый воин. Спасибо, что спас меня из тьмы.