И на этот раз было всё как обычно. Парни сидели за столом с налитыми рюмками в одной руке и куском чёрного хлеба с салом — в другой, а Сашка Федорчук всё не выходил из душа.
— Э! Сашка! Сашка, блин! — орал из кухни в коридор Колганов. — Водка стынет!
— И-и-иду! — кричал, заикаясь, из душевой Сашка. Не один Золевский в партии был заика. Творческие люди, однако.
— Чего он там делает? — начальник партии Нестор аккуратно тонкими кусочками нарезал сало.
Юрка пожал плечами:
— Морду бреет…
— С ума сошёл… — бросив на стол нож, ринулся в коридор Нестор. — Саша, ты с ума сошёл!
Но Саша уже вышел из ванной весь розовенький, весь чистенький, весь бритенький.
— По… п-почему? — сияя и блестя, улыбался он. — Свете будет приятно, что я та… т-такой б-б-бритый…
Света — гражданская жена Сашки была девушкой нервной и ещё более стервозной. Что Сашка в ней нашёл — никто не знал. Но все помнили про любовь и козла, а потому никто к Федорчуку в душу не лез, лишь вздыхали иногда вслед: «Не такую бабу нужно Сашке. Не такую…». Конечно, не такую! Александр Федорчук — выпускник Киевского государственного университета, умница, эрудит и талантливый геоморфолог. Правда, заикается и разговаривает с собой, ну так это мелочи — творческим людям это даже к лицу. А Света? Без образования, вахтёр в общежитии и…
— …Света не лю… л-любит, когда я заросший!
Богданыч вздохнул.
— Хрен с ней, с твоей Светой. Пошли, выпьем!
В час ночи Юрку разбудил телефон.
— Да. Алё, — зашипел он в трубку, стараясь не разбудить семью.
— Ю… ю… Юра! — услышал Серов в трубке Сашку. — Н-н-ну скажи ты ей! Мы же б-б-были в поле!
«Ничего я слушать не буду!» — раздался в телефоне противный Светкин голос; послышался удар, а потом и вовсе запикали зуммеры.
Ни фига себе! Война! Постояв в задумчивости, Юрка положил трубку, сходил на кухню, попил воды и лёг спать.
Утром в партии на кухне он застал тёплую развесёлую компанию с початой бутылкой. Были все вчерашние: Гришка, Нестор, Колька и Сашка. Под глазом у Сашки расцветал синяк.
— Э! Серов! — ревел Колганов. — Выпьешь?
— А чего отмечаем? — подставил Серов рюмку.
— А пусть Федорчук расскажет, — посмеиваясь в бороду, предложил Полищук.
— Да… д-да я уже два раза рассказывал, — отнекивался Сашка.
— Мы ещё послушаем, рассказывай-рассказывай.
— Н-н-ну, я вчера пошёл домой. По пути купил вина… цветы… Пришёл. С-светка радостная такая, пожрать приготовила. Мы в-в-выпили. Разговорились. Что-то она занервничала, н-н-ну, у неё бывает, и вдруг стала выяснять, где я был целую неделю? Я ей говорю: «В поле». Она не верит. Говорит: «А чего ты тогда такой весь бритенький и весь чистенький?» Я говорю: «Специально для тебя побрился, дура!» А она ни в какую. Я уже и Юрке позвонил. Извини, Юр, — Сашка повернулся к Серову, — и Григорию. Н-н-ну, она вроде бы успокоилась. С-сели ещё выпили. А п-п-потом пошли ну… ну…
— Понятно, куда вы пошли, — Нестор кивнул: продолжай.
— Н-н-ну, я штаны с-снимаю, а трусы — наизнанку! Светка — бах мне в глаз! Орёт: «Я так и знала, что ты шатался по б-б-б…» — ну, в общем, понятно. Н-н-ну, я её с-скрутил. Короче, помирились, только вот фингал теперь, хоть свет не включай в туалете — всё и так видно.
Коллектив тихо помирал со смеху.
— Н-н-ну чего вы р-ржёте? — вскинулся Сашка, потом огляделся, замахнул рюмку, закусил и вдруг сам расхохотался в голос.
— А я тебе говорил, — смеялся Нестор, — не надо было бриться!
Да, лучшее — враг хорошего. Уехал из дома — герой! Вернулся — дважды герой! А бритый или небритый, в нижнем белье или без — это всё мелочи.
За время работы в аэрокосмогеологии Юрка с Сашей прошли немало полей, объехали почти все месторождения Северного и Пуровского районов, разрабатывали алгоритмы автоматизированного распознавания нефтяных загрязнений на аэрофотоснимках (это я написал?!), искали торф и песок. Много чем занимались. Они же ещё и ровесники — Сашка на год старше Юрки.
И было у них общее увлечение — история. Часто они общались, как это принято говорить: в «неформальной обстановке». Однажды, во время такого общения, Сашка рассказал сон, где он отбивался на подступе к замку двуручным мечом от каких-то негодяев, а спину ему прикрывал — приснится же такое — Юрка! Они долго обсуждали, что бы это могло значить в свете теории пассионарности Льва Николаевича Гумилёва, и пришли к выводу: что ни хрена это ничего не значило. И выпили за это. За теорию, в смысле.