— Сам-сам, — Юрка выхватил удочку и нацепил на крючок перо окуня. — Ну… — закинул Юрка наживку… — раз! — на крючке трепыхался очередной окушок.
— Давай, развлекайся! — Гришка хлопнул Серова по плечу и ушёл заниматься сеткой.
За следующие двадцать минут Юрка поймал около полусотни окуней. Сначала он в качестве наживки использовал плавники. Потом ему надоело, и он попробовал слепня — на слепня окунь тоже клевал. Тогда он накрутил шерстинку. И на шерстинку клевал. Ему стало интересно, и он нацепил кусочек фантика от конфеты. На фантик дурной окунь тоже клевал! Не клевал он только на пустой крючок и на лист осины. Юрка доставал — не ловил, нет — доставал окуней ещё минут пять, потом смотал удочку, взял ведёрко и пошёл к мужикам.
— Ты чего?! — поднял голову Гришка, он сидел на корточках и вязал грузы к верёвкам.
— Да ну на хрен! Это не рыбалка… Это геноцид какой-то… — Юрка ткнул ведром. — Мы чего теперь с ними делать будем?
— Ты не пе-переживай, в с-с-сетку уже пара щучек по-попалась, — Сашка приподнял из лодки полуметровую щуку. — Так что бу… будем делать двойную уху.
— А картошку с тушёнкой? — приревновал Юрка.
— Картошку сейчас съедим, а на вечер уху сделаем, — Гришка затянул очередной узел. — Эх… Жаль, водки нет.
— Не трави душу! — почмокал Юрка. — А чистить будем?! — он ужаснулся, представив удовольствие чистки колючего окуня: в ведре его было не меньше шести десятков.
— Зачем? В марле выварим. Даже потрошить не станем.
— Ладно, давайте закругляйтесь, я пойду обед накрывать, — и Юрка пошлёпал в сторону «шишиги».
Вечером они приготовили уху. Что это была за уха! Вываренные окуни дали первый навар. В него они положили три щучьи головы и варили ещё минут пятнадцать. В конце Сашка добавил щучью икру, печень и сердца от этих и ещё четырёх пойманных щук. Гришка настоял на луке и картошке, но они уже не могли испортить вкус.
Допоздна хлебали уху, ковырялись в окунях и щучьих головах — благо освещение в кунге было всегда, — пока не насытились и не отвалились, как тот кот из мультфильма про блудного попугая.
— Да-а-а… — протянул Гришка, ополаскивая руки, — жаль всё-таки, что водки нет!
— Да… д-да хрен с ней, — заикался Сашка, разбирая ещё одного, уже пятого «последнего» окуня, — так бы водку пи… п-пили, а так у-у-уху ели. Это же совсем другое у-у-удовольствие! — и сходу тыльной стороной ладони припечатал заблудшего осеннего комара. — До-дохлый уже зараза… — констатировал Сашка и сытый отвалился от стола.
Интермедия. Гнус
Вдруг откуда-то летит маленький Комарик,
И в руке его горит маленький фонарик.
…
Подлетает к Пауку, саблю вынимает
И ему на всём скаку голову срубает!
Муху за руку берёт и к окошечку ведёт:
«Я злодея зарубил, я тебя освободил
И теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться!»
(К. Чуковский, «Муха-цокотуха»).
Многие согласятся, что пусть уж лучше тысяча злодеев-пауков, чем одна сотня комаров или мух, даже совсем маленьких, с фонариками и женатых… Банально известно, что всю эту летающую нечисть бóльшая часть населения России на дух не переносит. И не только России.
А за что любить? Кому нравится, когда зудит надоедливое насекомое — и не столько кусается, сколько приводит в бешенство и мешает спать? Каждому знакомо то мстительное наслаждение, когда, притаившись под одеялом, наконец дождёшься того, чтобы вампир присел на тебя (ему даже можно позволить вогнать хобот, чтобы он, гад, быстро взлететь не смог), и как только он расслабится и начнёт сосать кровь, резко хлопнешь себя по лбу (уху, лицу, плечу — нужное подчеркнуть) и с удовольствием разотрёшь противное насекомое… А, сволочь!
Везде они нас преследуют. Везде! Портя самые прекрасные моменты жизни: вечернюю прогулку с девушкой на набережной Волги, туристический поход в Карелию, рыбалку на Селигере… И нет от них спасу!
Юрка думал, что о комарах знает всё, пока не попал на Север.