Такое необыкновенное, прямо-таки судьбоносное влияние имел на младшего Серова Ванька. Временами Юрка пытался сопротивляться подначкам Дьякова, но в конечном итоге ничего поделать с собой не мог и вёлся на понты, как мальчишка.
«Палыч, ты чё до сих пор не в вотсапе? Палыч, это современно и удобно!» Раньше Юрка про это приложение слышал и от знакомых, и от друзей, и от сына, но только после Ванькиной эсэмэски установил его себе. Слаб человек. Слаб…
Так же в конце прошлого века, в феврале двухтысячного, Ванька стал подбивать Юрку пойти в лыжный поход на Пай-Ер, есть такая гора на Полярном Урале — 1472 метра. Ванька туда собирался с друзьями-альпинистами, коих в Северном, совершенно равнинном посёлке, в те времена было удивительно много.
Жил в посёлке замечательный человек — Коля Ложкарёв. Николай «коллекционировал» самые высокие вершины материков и континентов: Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, Мак-Кинли, Косцюшко… С Эверестом у него не задалось, а так даже в Антарктиде побывал на Массиве Винсон. Юрка, было дело, даже пару раз провожал Николая в горы — от Ваньки из Москвы, случайно оказавшись в командировке. Чуть талисманом не стал: дескать, если Палыч проводил и выпил напутственную рюмку, то будет всё ништяк. Всё и было «ништяк». А на Эверест не проводил…
Сам Ванька — тоже вполне законченный альпинист. Взгляд блуждающий, лицо обгоревшее, за дверью рюкзак размером с хозяина. Он даже песни туристские под гитару пел.
«Мы рубим ступени. Ни шагу назад!
И от напряженья колени дрожат…»
Короче, в 2000-м команда из Северного во главе с Ложкарёвым собралась на Пай-Ер и решила прихватить с собой Юрку.
На Полярном Урале Юрка уже бывал, на Мёртвой реке (на Хальмер-Ю). Тогда стояла ранняя осень, и снег только-только начинал ложиться на сопки. Но Полярный Урал зимой — это суровое испытание. К нему вот так, встав утром в воскресенье в семейных трусах, обычный человек совсем не готов. Даже если у него есть опыт зимних полевых работ. Даже если он тренируется. И даже если начисто безумен… Но Юрка, которому без полевых работ в жизни чего-то не хватало, согласился. Тем более, разговоры о лыжном переходе со Славкой (из Северного — в Салехард) так разговорами и оставались. Как-то за месяц до отъезда позвонил Ванька и сказал: «Палыч, мы должны уметь ставить палатку на леднике. И ночевать в ней. Ты умеешь ставить палатку на леднике? Нет? Надо учиться!»
Надо так надо…
Спрашивается: а где в равнинном Северном можно взять ледник? Обсудив вопрос, парни логично предположили, что большое озеро вполне может его заменить.
Рядом с Северным три больших озера.
На севере, в километре от посёлка Кан-То — озеро большое, подходящее, но будущие восходители его вычеркнули сразу. Слишком близко.
Километрах в одиннадцати от посёлка расположено озеро Белое, длинное, узкое, с высокими берегами. Но горный ледник подразумевал большие открытые пространства, к тому же у Юрки были свои особые отношения с зимним Белым. Белое тоже вычеркнули.
Оставалось последнее, с замечательным названием Тету-Мамонтотяй. Что означало сие название, не знал никто. Одно было точно известно, «то» по-ненецки — «озеро».
Славка как-то, инсинуируя перед девушками из краеведческого музея, переводил: «озеро, через которое мама переправлялась на мамонте, и мамонт сломал себе ногу» — ладно хоть динозавров не приплёл.
Озеро располагается километрах в восьми к югу от посёлка, на болотистой равнине. Огромное — восемь километров на четыре — оно практически полностью было лишено человеческого внимания. Лишь зимой редкие рыбаки заезжали за щукой, а летом и вовсе туда не добраться.
На Тету-Мамонтотяй они и решили идти ставить палатку на «ледник».
Было прекрасное февральское субботнее утро. Мороз минус двадцать, солнечно, тихо…
Читатель, наверное, заметил, многие события в книге происходят в «прекрасное морозное солнечное утро» или «солнечное, тихое, по-апрельски тёплое утро». Это означает только одно: в «метель и пургу» на Севере геройские подвиги совершают только выходцы из прибалтийских стран, работники «Латдорстроя» — остальные для подвигов выбирают хорошую устойчивую погоду.
Так вот, то было прекрасное февральское субботнее утро. Мороз минус двадцать, солнечно, тихо. Парни с двумя комплектами лыж и двумя большими рюкзаками — в рюкзаках спальники, палатка, валенки, смена одежды, еда, термосы, примус, бензин (бензин!) и спирт («Спирт мы, Палыч, берём на крайний случай, исключительно в медицинских целях!») — стояли и дожидались машину Ванькиного друга. Друг приехал в девять. Будущие восходители распихали лыжи и рюкзаки по салону и багажнику, сели и поехали на каэску — компрессорную станцию «Газпрома», расположенную в километре к югу от посёлка, на промзоне.